Ольга пришла в себя в лазарете. Болело все, но особенно — живот. Внизу его как будто ворочался клубок колючей проволоки. Она попыталась сесть, но боль в ответ резанула раскаленным ножом, и девушка, застонав, опустилась обратно на подушку.
— Лежи, лежи, Оленька! — над ней, в ореоле потолочного светильника, возникло лицо Лизаветы Львовны, — Тебе нельзя… Кровотечение…
— Что с Иваном? — собравшись с силами, выдавила из себя еле слышно Ольга. — Что… что с ребенком?
— Прости… — Лизавета, кажется, плакала. — Не смогла я их спасти. Обоих…
На Ольгу как будто внезапно опустилось ледяное мокрое одеяло. Она с невообразимой четкостью поняла, что недолгая жизнь ее закончилась. Вот сейчас, здесь. В этот момент всё, чем она была, что составляло ее жизнь, что определяло самую ее суть, ту Ольгу Громову, которую она видела каждый день в зеркале, — всё это исчезло в черной воронке невозможной потери. Будет ли что-то дальше, или ее завернутый в простыню труп вынесут вечером на мороз, — это уже случится не с ней, потому что ее больше нет. Ее как будто перезагрузили вместе с реактором.
Внизу живота снова вспыхнула жгучая боль, и она потеряла сознание.
***
— Да, я использовала его без клинических испытаний! — зло и резко, упрямо наклонив голову, говорила Лизавета Львовна. — У меня не было выбора!
— А если бы… — начал было Воронцов, но резко заткнулся под ее испепеляющим взглядом.
— Если бы что? — нависла она над ним, встав. — У меня было три пациента с резаными-колотыми, один с травматической ампутацией, семеро облученных в последней стадии лучевой, двое с ураганной пневмонией и одна с маточным кровотечением после выкидыша.
Она показала рукой на безучастно сидящую в углу Ольгу.
— И на все это двенадцать доз пенициллина, шесть доз промедола и ноль медицинского опыта! Я могла оставить их умирать или попробовать. Времени на полный цикл испытаний у меня не было, на мышах препарат показал себя фантастически, я проверила на собаке — надеюсь, ее хозяйка меня когда-нибудь простит, — разрез зажил буквально на глазах. Обезьян мы тут не запасли, извините.
— И каков результат? — спросил Палыч.
— Все живы, все вне опасности. Все, насколько я могу судить, здоровы, за исключением случая травматической ампутации руки — рука назад не отросла, хотя я уже была готова поверить и в это. Препарат воистину волшебный.
— А на себе-то проверили? — раздался неприятный голос сзади.
Ольга вздрогнула — с тех пор как она вышла из лазарета, Куратор ее не преследовал, но все время как-то оказывался рядом. Ничего не говорил, но смотрел так, как будто чего-то ждет. Это было неприятно. Ольга не боялась его — она теперь, кажется, вообще ничего не боялась, — но чувствовала исходящее от него напряжение.
Лизавета встала, повернулась к нему и жестко сказала:
— А как, вы думаете, я узнала о его свойствах?
— А действительно, как? — примиряюще сказал Палыч.
— Случайно, — призналась биохимик. — У меня люди в лазарете умирают, а я сделать ничего не могу, и смотреть на них не могу…
Она заметно побледнела, вспомнив, и глаза ее заблестели.
— Я, чтобы отвлечься, пошла в лабораторию, занялась препарированием мантиса…
— Кого? — удивился директор.
— Такое название я дала существу, которое напало на наших людей на складе. За внешнее сходство с членистоногим насекомым отряда богомоловых Mantis religiosa.
— Да, действительно, — признал Палыч, — есть в нем что-то от богомола…
— Очень немногое, как оказалось, — покачала головой Лизавета. — Просто передние конечности складываются похожим образом и визуально схожа голова. Но это не насекомое, разумеется, насекомые такого размера невозможны. Система дыхания насекомых…
— Давайте ближе к делу, — оборвал ее Куратор.
— Я была расстроена. Я была рассеяна. У мантиса очень плотные кожные покровы, рука дрогнула, хирургический нож, которым я делала латеральный разрез, соскочил и рассек мне левую руку в районе запястья до кости. На разрез попала… не знаю, чем является эта жидкость в организме мантиса, потому что кровеносной системы, как таковой, у них нет. Пока я искала, чем промыть и перевязать руку, разрез полностью затянулся, и через несколько минут не было даже шрама.
Лизавета вытянула руку вперед запястьем и поддернула рукав халата. Все уставились на нее.