— А как же универсальная этика?
Божешьмой, кто-нибудь, отберите у этой девочки Канта!
— Что такое этика, Настя, как ты думаешь?
— Ну… Это понятие о том, что хорошо и что плохо…
— Слово «этос» у греков сначала означало просто «общее жилище», а потом — и правила, порождённые совместным проживанием. То есть, в основе этики всегда лежит внутригрупповые правила поведения, направленные на сплоченное выживание группы во враждебном окружающем мире. Этика, по определению, направлена не вовне, а вовнутрь социума, а значит, «универсальна» только в его пределах. Поэтому чужие всегда «шпионы» и негодяи, а наши — «разведчики» и герои…
— Значит, — сказала умная девочка Настя, — этично всё, что полезно группе?
Лицо ее осветилось внезапным пониманием того, как устроен мир…
— Автомат не бери, — сказал Борух. — Черта ты его таскаешь? Все равно ни разу не выстрелил… Ты оператор, твое дело — планшет. Пистолета тебе хватит…
Я не возражал, — действительно, вояка из меня никакой, — просто странно было слышать это именно от него.
Маршрут оказался замысловатым, в шесть переходов, но условно безопасным — реперы с коротким гашением, и всего один транзит, да и тот буквально рядом. Пробежались по лесочку из одной засыпанной осенними листьями ямы в другую, не встретив никого страшнее белки. Пояснить цель Ольга, как всегда, не снизошла, но я не мог не заметить, что мы выходим кружным путем на ту «нахоженную» связку, координаты которой я снял вчера. На финиш пришли местной ночью, вывалившись в красивом, но сильно загаженном зале. Как будто античный храм, в котором неоднократно располагались биваком варвары — закопчённый купол, оббитые понизу мраморные колонны, кострища на мозаичных полах, кучи мусора, загородки из жердей и брезента, отгораживающие ниши, из которых откровенно несет сортиром.
— И что мы тут делаем? — спросил я.
— Ждем, — лаконично ответила Ольга и отвернулась, явно не желая продолжать разговор.
Мы развели костерок из лежащих кучей у входа веток и расселись вокруг на красивых, но очень замызганных, мраморных лавочках. Разговор не клеился — все были какие-то мрачные и избегали смотреть друг на друга и на меня. В основном, на меня. Как будто я смертельно болен, вот-вот помру, поэтому разговаривать со мной как-то неловко и не о чем. В воздухе повис такой напряг, что я даже обрадовался, когда за пустыми проемами окон зарычали моторы и замелькал свет фар.
— Дай-ка сюда свой пистолет, — внезапно сказал мне Борух.
— Зачем? — удивился я.
— Он все равно не заряжен, — пожал плечами майор. — А ты даже не проверил, хотя я тебе сто раз говорил: всегда проверяй оружие перед выходом!
— Ну, я ж тебе доверял…
— А зря. Никому нельзя доверять. Давай его, ну!
Я вытащил из кобуры «Макарова», выщелкнул обойму и убедился, что она пуста. Протянул пистолет Боруху. Он молча его взял и убрал в рюкзак.
— И планшет, пожалуйста, — спокойно сказала Ольга. — Андрею отдай.
Я послушно снял с себя перевязь с планшетом и протянул ее Андрею. Тот взял, пряча глаза, — даже этому мудаку было неловко.
Люди, вошедшие в помещение с улицы, сразу напомнили мне цыган, хотя ничего цыганского в их фенотипе не было — скорее рязанские такие рожи, курносые и светлоглазые. Но что-то в манере себя держать и одеваться… Особенно — одеваться. Впереди выступал этакий «барон» в стиле анекдотов из 90-х — только что пиджак не малиновый. Пиджак его оказался пурпурный, с бархатными черными лацканами, масляными пятнами на рукавах и золотыми пуговицами размером с юбилейный рубль. Под ним сиял натянувшийся на солидном пузе изумрудный жилет, из-под которого виднелась кружевная сорочка — когда-то белая, а теперь сероватая от грязи. Синие мешковатые брюки с генеральскими лампасами шириной в ладонь заправлены в желтые шнурованные берцы, изрядно запачканные каким-то присохшим говном. На могучей короткой шее повисла толстая — реально толстая, в два пальца, — золотая цепь, заканчивающаяся не то гипертрофированным сюрикеном, не то заточенной шестернёй во все пузо — тоже золотой. Над всем этим великолепием в свете костра проявилась удивительно простецкая бородатая и курносая рожа, щекастая и румяная, в пыльных разводах. Вот только глазки у рожи были довольно неприятные. Острые, как гвоздики, жесткие такие глаза.