Вардан усиленно заморгал, словно саманная пыль в глаза попала. Даже магометане никогда так не поступали. Куда гнет «защитник» майдана? Но, может, запугивает? Щелчок по воздуху? Пэх, пэх, надо пощупать, какая шерсть.
— На твой совет уповаем, князь князей! Ведь мы твои подданные, картлийцы.
Зураб почувствовал бальзамную сладость в груди. Впервые к нему так обращались: подданные! Он приказал внести лучшее вино, чаши. Так бы сделал Саакадзе. После того как Вардан, пожелав знамени Арагвских Эристави пылать, как заря на небе, выпил, Зураб сказал:
— Приумножу милости. Я уже нашел выход: должны взбунтоваться! Кто ни пожалует из Кахети за пошлиной, говорите: «Сгинь!» Даже бейте, вот так…
Вардан отпрыгнул и завопил:
— Ради святого Кириака, не показывай, сам знаю!
Осушив чашу, Зураб довольно крякнул и провел по усам:
— Каждый из купцов пусть одним медяком ограничится. В лицо им кричите: «Отделяем картлийский майдан от кахетинского!» Если крик не поможет, вспомните о кинжале. Вынимайте из ножен так, а удар наносите вот так: в живот!
Вардан заскочил за кресло, порывисто дыша: «Еще бы тумак — и совсем Базалетская битва!»
— Оповестите все базары Картли о своем решении! Никаких уступок кахетинцам! Кинжал не поможет, — угощайте огнем! Так вот: сзади! спереди! сбоку! Ba-ax!
Оторопев, Вардан уставился на владетеля, вошедшего в раж. Ноздри у Зураба вздрагивали, будто от запаха паленого мяса. «На что толкает шакал? — недоумевал купец. — Или в самом деле за майдан заступиться хочет? Или сам решил пошлину присвоить? Надо смерить глубину подвоха».
— Князь князей, большое и, правду скажу, хорошее дело ты задумал. Но… как же гзири? Молчать будут? Не искрошат ли шашками весь майдан?
— Гзири остерегутся, майдан им будет не по пути. Начертаю повеление! Так вот, ты олицетворяешь майдан и можешь отвести от него большое несчастье.
— Несчастье?! — Вардан насторожился и даже чуть приподнялся на носки, чтобы лучше слышать. — Может, Моурави приближается? Тогда, что могу, по твоему разумению, все сделаю, князь князей! — И про себя усмехнулся: вина не было, а дьяволы мехи раздували.
— Обязан сделать! Ты обладаешь для этого главным свойством — изворотливостью.
— Почему я, князь князей?
— А по-твоему, кто?
— Мелик, он сажу за муку выдает, пепел — за масло, шиш — за грушу. А я давно, как пожелал ты, не мелик.
— Как не мелик?! — Зураб опешил. — А кто ты?
— Я купец Вардан, а мелика ты сам другого выбрал удачно: у него живот свиньи и ум жука.
— Почему же сразу не сказал?
— Думал, знаешь, что каурма не саман.
— Ты что?.. — Зураб свирепел, силясь улыбнуться. Нет, не время за издевку, прикрытую почтительностью, швырнуть купца в башню. И он постарался смягчить голос. — Рассердился я тогда на тебя, а ты всерьез принял. Гони косого глупца к сатане под хвост! Все майданное дело испортил.
— Как могу самолично распоряжаться хвостом сатаны, князь князей?! Раньше глашатай должен твое повеление обнародовать, целый день, по майдану слоняясь, выкрикивать: «Так возжелал князь князей Зураб Эристави, повелитель Арагви, достойный хранитель короны!» Потом купцы соберутся. Сначала косого низложат, — значит, радостный пир…
Так деды еще поступали, нельзя менять. Потом выберут меня — и опять пир, ибо все делаем, как деды утвердили. Думаю, три воскресенья на соблюдение обычаев уйдет, а кахетинские нацвали с купцами через воскресенье пожалуют… Придется косому гостей встречать.
— А ты? — Зураб нервно погладил эфес меча. — Совсем руки умываешь?
— Князь князей, — невольно испытывая ужас, пролепетал Вардан. — Я за майдан сердцем болею, но для этого нужна голова. — И стал пятиться к выходу. — Что могу, сделаю. — Облегченно почувствовал, что перешагнул через порог. — Так прислать косого? — И мгновенно исчез.
Сжав губы, Зураб не оборачиваясь смотрел в окно. Он вынужден был отложить расправу с купцом, так подсказывало благоразумие. Заполучить корону, используя лишь средства грубой силы, нельзя, — он уже это ясно осознал. Надо было чурчхеле придать остроту клинка, а клинку — сладость чурчхелы. С таким девизом он готовился вступить на царскую стезю. И вдруг взор его просветлел: он наблюдал, как на стенах Метехи происходит смена стражи. Копьеносцы были в серо-бело-синих нарядах цвета его фамильного знамени, и на караульном флажке, трепетавшем в прозрачном весеннем воздухе, черная медвежья лапа сжимала золотой меч. Привыкший к высотам гор, он сейчас испытывал легкое головокружение, ибо и город, и ущелье, и горы казались уменьшенными во сто крат. Он как бы парил над ними, ласкаемый ярким блеском престола. Новый прилив сил омолодил его, мечта становилась явью, и ради этого стоило сокрушить последние преграды.
Очутившись за Метехским мостом, Вардан не мог понять: откуда вышел он — из замка или из бани? Впрочем, он достаточно был захлестнут грязью, чтобы долго сомневаться. Какой-то мальчишка юркнул за угол. Вардан кисло улыбнулся: «Беспокоятся купцы», — и направился прямо домой.
Едва войдя в «комнату еды», он вполголоса проговорил:
— Нуца, убери с комода товар, особенно далеко спрячь подарки Моурави, и сундук с одеждой завали в сарае хворостом. Да… еще в нише атласные одеяла простыми замени.
— Вардан-джан, ты что меня за душу держишь? Как только позвал тебя шакал, сразу догадалась: не вином угостит.
— И вином угощал, и слова слаще гозинаков подносил, и обещания аршином мерял.
— Вай ме! Вардан-джан! Что задумал шакал?!
Выслушав мужа, Нуца без промедления принялась за дело, и к вечеру богатый дом Вардана Мудрого походил на жилище бедного лавочника.
С аппетитом пообедав, Вардан восстановил, наконец, душевное равновесие и уже спокойно направился на майдан.
В рядах стояло затишье, необычное для торговой весны. Возле больших весов толкались дукандары, лениво обменивались новостями.
Но у Гургена словно пятки горели, — он то и дело выбегал из лавки, вглядываясь в безлюдные затененные улички, выходящие на площадь майдана: не идет ли отец? И не он один, выжидали и другие состоятельные купцы, ибо с минуты, когда Зураб прислал гонца, их не переставал волновать вопрос: зачем?