Сунув полотенце в карман передника, Долли Сэмплс медленно вышла вперед, и никто ее не одернул, хотя Карсон и показалось, что мужчины напряглись еще сильнее. Долли, при ее ста пятидесяти семи сантиметрах роста, пришлось задирать голову под весьма значительным углом, чтобы изучить лицо Девкалиона, теперь смотревшего на нее. Похоже, больше всего ее заинтересовала сложная татуировка, скрывавшая часть его лица, и Долли пыталась полностью осознать жуткий ущерб, нанесенный костной структуре.
– Ты мне снился, – сказала Долли то, чего Карсон никак от нее не ожидала. – Это был самый яркий сон за всю мою жизнь. Я видела его больше двух лет назад.
Долли назвала дату, и Карсон взглянула на Майкла, а он на нее: ночь, когда женщине приснился сон, была ночью смерти изначального Виктора Франкенштейна на свалке высокогорья к северу от озера Понтчартрейн.
– Мне снилось то, какой ты огромный, и снился плащ с капюшоном, который на тебе сейчас, – говорила Долли. – Твое красивое лицо, твое искалеченное лицо, обе его половины именно такими, как теперь, и татуировка во всех ее деталях.
Карсон поняла, что женщины, поднявшие руки к губам, вовсе не сдерживали крик ужаса. Они скрывали эмоции совершенно иного порядка, и теперь в их глазах стояли слезы.
– Во сне я видела свет в твоем взоре и поначалу испугалась, но потом поняла, что бояться нечего. Я вспомнила Притчи, «светлый взгляд радует сердце», и поняла, что ты наш друг.
Когда Девкалион заговорил, его голос звучал глубже и резонировал сильнее, чем обычно:
– Что произошло в этом сне?
– Мы пришли к берегу моря, и вода была темной, бурной. С нами было очень много детей, наших детей и тех, кого я никогда раньше не видела. Мы бежали от чего-то, я не знаю от чего, но за нами гналась смерть. Мы были как израильтяне на берегу моря, и ты явился к нам ниоткуда, в единый миг оказавшись среди нас. Ты разделил море и велел детям следовать за собой, и они были спасены.
– Я не способен разделить море и создать сухой путь по нему, – сказал Девкалион. – Но я могу сделать нечто иное, я покажу вам, и тогда вы решите, доверите ли мне своих детей.
– Я всем рассказала свой сон, – промолвила Долли. – Я знала, что он пророческий, настолько он был ярким. Я знала, что однажды ты появишься среди нас из ниоткуда.
Другие женщины двинулись через комнату к Девкалиону, и за ними последовали мужчины.
Долли сказала:
– Ты очень много страдал.
– И были времена, когда я причинял страдания, – признался он.
– Мы все причиняем их, так или иначе. Могу я прикоснуться к твоему лицу?
Он, кивнув, наклонился к ней.
Она подняла руку, вначале к нетронутой половине, прижав ладонь к его щеке, как могла бы сделать любящая мать. Затем ее пальцы осторожно прошлись по контурам искалеченной стороны, ужасного провала и вздувшихся шрамов.
– Ты красив, – сказала она. – Очень красив.
40
Вначале, когда три луча фонариков заскользили взад-вперед, выхватывая из темноты лишь части поблескивающих контуров и заставляя тени съеживаться и отступать, Брюс Уолкер не мог понять, что же это за штуки свисают с двенадцатифутового потолка школьной кухни. Бóльшая часть была подвешена над кухонными столами и казалась огромной, масляной на вид и даже в некотором роде неприличной, но отдельные висели и в широких проходах.
Поверхность каждого из объектов имела грязные оттенки серого. Однако среди этой серости тут и там блестели серебристые кляксы и прожилки, напоминающие алмазную пыль.
Юный Тревис, будучи поклонником жанров совершенно иных и гораздо более мрачных, чем вестерны авторства Брюса, быстрее идентифицировал эти таинственные мешки:
– Коконы.
И, как будто слово спровоцировало ответ, из ближайшего к мальчику мешка раздался шуршащий шум. А затем существа, формирующиеся в других коконах, тоже забеспокоились, зазвучав хором шелестящих звуков, напоминающих скольжение бесчисленных змей, свившихся в клубок и шипящих на угрозу так, словно младшая школа «Мериуитер Льюис» была не школой, а бездонной ямой в сердцевине мира, где ждал их древнейший из змей, золотоглазый и вечно голодный.
– Замрите, – прошептал Салли Йорк.
Брюс и Тревис последовали совету бывалого искателя приключений, отчасти потому, что, несмотря на шум, внутри коконов, похоже, ничего не двигалось. Их поверхность не рябила и не надувалась, намекая на немедленное рождение.