Салли знал любовь, но не истинную. Последняя не определялась готовностью умереть за того, кого любишь. Это была лишь часть истинной любви, малая часть. Черт, да он был готов умереть за женщин, которых любил, за женщин, которых не любил, и даже за нескольких жутких, крайне не нравившихся ему, именно поэтому он и оказался с одним глазом, одним ухом и одной рукой. Истинная любовь означала желание жить ради женщины, ставшей второй половиной твоего сердца, работать до седьмого пота в случае необходимости, знать ее мысли как свои собственные, любить ее так, как любишь себя, дорожить ею больше всего на свете до конца твоих дней. Вот в чем заключалась истинно мужественная и восхитительная жизнь, с которой не сравнятся и десять тысяч экспедиций на десять тысяч Амазонок!
Салли посмотрел через зеркало заднего вида на Грейс Ахерн, сидящую за ним с юным смелым Тревисом.
– Что это? – спросил Брюс.
Салли, бросив взгляд на писателя, вначале подумал, что вопрос касается его вполне невинного влечения к Грейс. Но Брюс подался вперед, прищурив глаза и глядя куда-то за работающие дворники, сквозь падающий снег.
Перед ними, на улице, стояли мужчина и женщина, в одном ряду, но в шести футах друг от друга, блокируя обе полосы. Они были одеты не по погоде, она – в простом черном коктейльном платье, он – в смокинге. Обоих окутывала аура театральности, словно улица представляла собой сцену, на которой они собирались ставить потрясающее представление, где он был бы иллюзионистом, а она – его помощницей, готовой рассы́паться стаей голубей. Салли затормозил и остановился менее чем в двадцати футах от них, он видел, что они такое, даже в жестком свете фар: невероятно красивые люди, красивее кинозвезд.
Грейс с заднего сиденья промолвила:
– Те же самые. Они как те двое с кухни «Мериуитер Льюис», те, что сказали «Я ваш Строитель», а потом уничтожили всех и свили коконы.
– Нам не нужен этот бой, – заявил Брюс.
Салли включил заднюю скорость, проверил зеркало заднего вида, и, черт побери, на улице за ними оказалась точно такая же парочка. Четверо Строителей, по одному на каждого из сидящих в «хаммере».
Безлюдно и пусто. Безлюдно и пусто. И тьма над глубинами. Так это было, так это будет снова.
Дух двигался над поверхностью глубин, освещенный искусственным светом. Солнце не отвечало на запросы Виктора Безупречного, а потому солнечный свет остался в мире. Но после Коммуны не выживет никто из тех, кто мог бы его видеть, не будет кожи, способной ощутить тепло.
Вознесенный оранжевой капсулой и кислотно-желтой таблеткой на новые высоты мощи и чистоты разума, Виктор шагает, чтобы думать, и размышляет о разрушении мира.
Безупречный провидец, он заглядывает вперед, в то время, когда уже ничто не летает, ничто не шагает, ничто не ползет, не скользит и не плавает, в тот период, когда почти ничто не растет, а то, что растет, – погибает, во время пустых небес, безжизненных земель, мертвых морей.
В приподнятом настроении он подходит к комнате, где состоялась бы весьма интересная встреча с Финансистом, если бы этот дурак не перепутал одну небольшую накладку с катастрофой. Здесь, оставив телохранителей в другом помещении, они бы встретились только вдвоем – поначалу, – чтобы просмотреть график захвата за пределами Рейнбоу-Фоллс и обсудить дополнительно вопросы оборудования, материалов и фондов, которые понадобятся в ближайшие месяцы.
В комнату можно было попасть через маленький вестибюль с двумя пневматическими дверями, которые с шипением одна за другой втягивались в стены. Комната была круглой, тридцать футов в диаметре, с куполом. Толстые бетонные стены и купол потолка покрывала звуконепроницаемая обшивка, многослойная, как тесто, поверх нее располагалась войлочная ткань с тысячами шестидюймовых конусов.
В дни холодной войны паранойя являлась необходимым ингредиентом выживания; и даже в этом глубоком бункере, защищенном от ядерного взрыва, укомплектованном самыми надежными патриотами, архитекторы не могли не устроить комнату, из которой ни единого слова не просачивалось ни в коридор, ни в прилегающее пространство и где можно было выстрелить из дробовика, не привлекая к себе внимания. Здесь крики звучали как шепот, но даже шепот был четким, словно крик.
Виктор ожидает увидеть в дальнем краю комнаты серую ширму из восьми тканевых панелей, но отнюдь не трехногий столик с медикаментами через считаные минуты после предыдущего приема. Столик ждет его за дверью вестибюля, на нем – холодная бутылка воды и черное блюдце. На блюдце – две маленькие белые капсулы, одна желтая капсула чуть побольше, одна пятиугольная розовая таблетка и один голубой шарик размером с конфету «M&Ms».