— Гэри, — сказал он, — заходи на кофе.
— Спасибо, — ответил я, хотя предпочёл бы выпить цианида.
Лили убежала в свою комнату делать домашнее задание — или то, что подростки называют домашним заданием, а на самом деле болтать с друзьями в интернете. Эмма появилась из кухни, держа в руках кружку кофе и выглядя так, будто она провела день в спа-салоне, а не на работе.
Мы сели в гостиной — комнате, которая выглядела как страница из каталога мебели для успешных семей. Каждая подушка лежала на своём месте, каждая книга была расставлена по цветовому принципу. Интерьер людей, у которых есть время и деньги на то, чтобы делать жизнь красивой.
— Я слышал, ты согласился на работу сценариста, — сказал Райан, размешивая кофе серебряной ложечкой.
— Слухи распространяются быстро, — ответил я.
— В нашем кругу — да, — улыбнулся он. — Поздравляю. Это хорошая новость.
Эмма посмотрела на меня с удивлением.
— Правда? А я думала, ты ненавидишь индустрию.
— Ненавижу, — согласился я. — Но деньги на деревьях не растут.
— Похоже, ты начинаешь думать как взрослый человек, — заметил Райан с лёгкой иронией.
— Иди к чёрту, — ответил я, но без особой злости.
Райан рассмеялся, как будто я сказал что-то остроумное, а не послал его туда, где вечно горит огонь и играет музыка Майкла Бубле.
— Знаешь, — продолжил он, — если тебе нужны были деньги, ты мог обратиться ко мне. У меня есть контакты в индустрии. Мог бы помочь найти что-то подходящее.
Предложение повисло в воздухе, как газ в закрытом помещении. Вежливое, разумное, абсолютно невыносимое.
— В жизни не буду работать на человека, который увёл у меня жену, — сказал я.
Эмма поставила кружку на стол с таким звуком, будто хотела его проломить.
— Гэри, — сказала она резко, — я сама тебя бросила. А с Райаном сблизилась уже потом.
— Дружить вы начали ещё до того, как ты меня бросила, — возразил я. — Уверен, Райан был рад приложить свои скользкие ручонки к моему браку.
Райан встал с кресла с достоинством английского лорда, которому только что сообщили о смерти дальнего родственника.
— Рад был с тобой повидаться, Гэри, — сказал он и направился к своему кабинету.
Эмма смотрела на меня с тем выражением лица, которое бывает у женщин, когда мужчины ведут себя как дети в песочнице.
— Что? — спросил я. — Хочешь сказать, что всё было не так?
— Всё было, как было, — сказала она устало. — Вечно ты пытаешься переложить ответственность за свои неудачи на других.
— Неудачи? — я вскочил с дивана. — Эмма, я работал ради нас с Лили! Ради того, чтобы у вас всё было! А ты просто взяла и ушла!
— Прошу, не начинай, Гэри.
Но я уже начал. Подошёл к ней, взял за руки — тёплые, знакомые руки, которые когда-то держал каждый день.
— Я люблю тебя, — сказал я. — Не могу жить без тебя и Лили. Давай ты просто вернёшься, и мы обо всём забудем.
Эмма смотрела на меня глазами, полными той печали, которая бывает у людей, вынужденных разбивать сердца тем, кого они любят.
— Уже ничего не забудешь, Гэри, — сказала она мягко. — Тебе лучше уйти.
Я стоял в гостиной дома, который когда-то мог быть моим домом, и смотрел на женщину, которая когда-то была моей женой. Между нами лежала пропасть из неправильных выборов, упущенных возможностей и слов, которые нельзя взять обратно.
— Зря мы уехали из Чикаго, Эмма, — сказал я, направляясь к двери.
Я ехал домой через город, который никогда не спит и никогда не просыпается по-настоящему. Лос-Анджелес вечером — это океан огней, каждый из которых представляет чью-то мечту, чей-то страх, чью-то надежду на то, что завтра будет лучше, чем сегодня.
Но некоторые из нас знают, что завтра будет таким же, как сегодня. И как вчера. И как позавчера. Потому что мы несём свои проблемы с собой, как улитки несут свои панцири — не можешь их оставить, не можешь от них убежать.
На светофоре рядом с моим домом я увидел билборд с рекламой нового фильма Нетфликс. Красивые люди смотрели с плаката красивыми глазами, обещая красивые истории о некрасивой жизни. Завтра я стану частью этой машины по производству красивых иллюзий.
Сегодня я ещё мог притвориться, что делаю это ради денег. Завтра придётся признать, что делаю это, потому что не умею делать ничего другого.
А послезавтра, возможно, я перестану различать, где заканчивается ложь и начинается правда. Как все остальные в этом городе миражей.
Но пока что я всё ещё знал разницу. И это было что-то.
Не много, но что-то.
Глава 4. Эфир
Вечер в Лос-Анджелесе опускается мягко, как дорогой занавес в частном театре. Город не переключается в ночной режим — он плавно перетекает из одного состояния грёз в другое. Солнце садится за холмы с той же неспешностью, с которой старые актёры принимают аплодисменты — элегантно, с достоинством, зная, что завтра будет новое представление.