— Раньше мы с семьёй жили в Чикаго, — начал я. — Жили счастливо, но скромно. Мои книги не сразу обрели популярность. Да и тогда у меня был ужасный агент, выбивал неудачные контракты с издательствами. Хоть я и стал популярным писателем, разбогатеть мне не удалось.
— И что изменилось?
— Однажды мне поступило предложение поработать сценаристом. Предложили очень хорошие деньги. Пришлось переехать сюда, в Лос-Анджелес, поближе к Голливуду. Поначалу я был счастлив. Появились деньги. Но знаете, эта индустрия — она засасывает полностью.
— Переработки? — уточнил Коул.
— Не только. По факту, индустрия не может работать без определённого образа жизни. Какие бы дела ни решались, какие бы вещи ни создавались — гедонистический образ жизни всё это скрепляет и одновременно разрушает. И ты невольно окунаешься во всё это и забываешься. И выбраться уже не можешь.
— Да, я хорошо понимаю, о чём вы говорите, — кивнул Коул.
— А ещё эта тотальная ложь. Без неё шоу-бизнес тоже не может функционировать. Все врут всем. По сути, всё, что вы видите на экранах, создаётся на лжи. Когда я начинал работать в индустрии, думал, что у меня получатся глубокие темы. Но в итоге все сценарии, что я написал, заставили исказить в угоду публике.
Я сделал паузу, понимая, что сейчас скажу то, что может стоить мне карьеры. Но слова просились наружу, как кровь из раны.
— Они улыбаются тебе в глаза, умасливают, убеждают, что это к лучшему. Но в итоге оказывается, что им не нужен писатель. Им нужно имя популярного писателя на постере. И я жил, работал с этим чувством, что предаю себя за деньги, затянутый в круговорот голливудского гедонизма.
— И это повлияло на вашу семейную жизнь?
Самый болезненный вопрос. Тот, ради которого я, наверное, и согласился на это интервью — возможность публично признаться в собственных грехах.
— В один прекрасный день жена заявляет мне, что мы разводимся. «Как же так?» — спрашиваю я её. А она отвечает: «Ты уже не тот человек, которого я любила». Вот так рухнул мой брак. И чем сильнее я стараюсь вернуть свою жизнь, тем хуже всё становится.
В студии повисла тишина. Коул смотрел на меня с сочувствием, которое казалось искренним.
— Как вы думаете, можно ли что-то изменить? Можно ли сделать Голливуд лучше, сюжеты глубже?
— Никак, — ответил я без колебаний. — Капитализм питает культуру потребления. Люди хотят быстрого удовольствия, простых ответов на сложные вопросы. А индустрия даёт им именно то, что они хотят. Возможно, когда-нибудь культура перенасытится коммерческими пустышками, и всё само собой рухнет, и возродится во что-то новое. Или забытое старое.
— Значит, вы пессимист?
— Я реалист. Пессимисты ждут худшего. Реалисты просто смотрят вокруг и констатируют то, что видят.
Коул посмотрел на часы — мы разговаривали уже полтора часа, хотя мне казалось, что прошло минут двадцать. Время в студии течёт по-особенному, как в казино или в приёмной стоматолога.
— Гэри, большое спасибо за откровенность, — сказал он. — Это был один из самых честных разговоров, что у нас были. Обязательно позовём вас ещё раз.
— Если после сегодняшнего эфира у меня ещё будет что сказать, — ответил я.
Красный индикатор погас. Коул снял наушники и протянул мне руку.
— Отличный эфир, — сказал он. — Люди это оценят.
— А индустрия?
— Индустрия не любит зеркала. Но иногда полезно в них посмотреться.
Я вышел из студии в мягкую калифорнийскую ночь. Лос-Анджелес светился тысячами огней, каждый из которых представлял чью-то мечту, чью-то надежду, чью-то иллюзию. Где-то там, среди этих огней, продюсеры Нетфликс, возможно, уже слушали запись моего интервью и решали, стоит ли им иметь дело с человеком, который публично критикует систему, частью которой собирается стать.
Телефон зазвонил, когда я дошёл до машины. Марвел. Конечно же, Марвел.
— Ты что наделал? — его голос звучал так, словно я только что сжёг его дом и переспал с его матерью. — Ты только что на прямой трансляции при сотнях тысяч зрителей раскритиковал весь Голливуд, включая боссов Нетфликс, которые предложили тебе работу!
— Я просто отвечал на вопросы честно, — сказал я, садясь в машину.
— Честно! Ты понимаешь, что рискуешь не только потерять должность сценариста в том сериале, но и попасть в чёрные списки Голливуда? И больше никогда там не найти работу?
— Марвел...
— И это ещё не всё! Я, твой друг, тоже могу попасть под шквальный огонь, потому что везде проталкиваю твою ленивую задницу, лишь бы ты не помер с голоду!
В его голосе была искренняя паника. Марвел боялся не за меня — он боялся за себя. За свою репутацию, за свои связи, за свою способность заключать сделки в мире, где репутация значит больше таланта.