Связь. В Лос-Анджелесе это слово имеет столько значений, сколько оттенков у заката над Тихим океаном. Связь между агентом и актёром. Связь между сценаристом и продюсером. Связь между одинокими людьми, которые встречаются в барах и пытаются залечить пустоту внутри себя теплом чужого тела.
— Да, конечно, я позвоню тебе, — солгал я, потому что иногда ложь — это последний подарок, который можешь сделать человеку перед расставанием.
Я бежал к двери, игнорируя босые ноги и незастёгнутую рубашку. Ботинки можно надеть в лифте. Пуговицы можно застегнуть в машине. Но потерянное время не вернуть никогда.
— Постой! — крикнула она мне вслед. — Я же ещё не дала тебе свой номер телефона!
Лифт закрылся, отрезав её голос, но не чувство вины. В зеркальных стенках отражался человек, которого я плохо узнавал. Помятый, небритый, с глазами, полными того особого стыда, который приходит только к отцам, подводящим своих детей.
Чёрный «Мустанг» ждал меня на парковке, накалённый солнцем и покрытый тонким слоем той самой пыли, которая в Лос-Анджелесе оседает на всём — на машинах, на мечтах, на сердцах. Двигатель завёлся с первого раза, и это было единственной хорошей новостью за всё утро.
Выруливая с парковки, я пытался понять, где нахожусь. Лос-Анджелес — город, который можно изучать всю жизнь и так и не понять его логику. Улицы здесь расползаются во все стороны, как трещины на разбитом зеркале, а районы меняются так быстро, что можешь проснуться в Беверли-Хиллз, а через квартал оказаться в районе, где лучше не останавливаться на красный свет.
Судя по архитектуре — это был Западный Голливуд. Невысокие дома в испанском стиле, кафе с претенциозными названиями и тот особый дух богемности, который здесь продают вместе с органическим кофе по семь долларов за чашку.
Набирая номер Лили на ходу, я бормотал себе под нос: «Боже, какой же я мудак! Милая, прошу, ответь!»
Гудки. Длинные, обвиняющие гудки, каждый из которых звучал как приговор. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». В переводе с мобильного на человеческий: «Твоя дочь больше не хочет с тобой разговаривать, неудачник».
Дорога в Хэнкок-парк заняла полчаса, которые показались вечностью. Каждый светофор был персональным оскорблением, каждая пробка — напоминанием о том, что время не ждёт никого, особенно неблагодарных отцов.
Дом Райана выглядел так, как должен выглядеть дом успешного человека — аккуратный газон, белые ставни, и та атмосфера стабильности, которая раздражала меня больше, чем пробки на Сансет-бульваре. Это был дом, где люди приходят домой вовремя, помнят дни рождения и никогда не просыпаются в чужих постелях с чувством экзистенциальной пустоты.
Я ломился в дверь так, словно дом горел, а я был единственным пожарным в округе. Звонок, стук кулаком, снова звонок. Наконец дверь открылась, и передо мной появилась Эмма.
Эмма. Любовь всей моей жизни, мать моего ребёнка, и единственная женщина, которая видела меня насквозь и всё равно согласилась выйти замуж. Теперь она смотрела на меня глазами, полными того терпения, которое бывает только у женщин, многократно разочарованных в одном и том же мужчине.
— Где наша дочь? — спросил я, тяжело дыша.
— Они с Райаном поехали смотреть колледж, — ответила она тоном, которым объясняют очевидное особо одарённым детям.
— Как ты могла отпустить дочь с чужим человеком?
Эмма посмотрела на меня так, словно я только что предложил ей полететь на Луну пешком.
— Он не чужой! Я предупреждала, что у меня есть дела! Дочь должен был забрать ты! Но тебя не было, судя по перегару изо рта, у тебя были куда более важные дела! Я попросила Райана, и он согласился!
Перегар. Это слово прозвучало как пощёчина. Да, пахло. Вчерашний вечер ещё витал вокруг меня, как дурная аура неудачных решений. Но разве это делало Райана лучшим отцом для моей дочери?
— Ты пытаешься вычеркнуть меня из жизни Лили, — выпалил я. — Заменить меня на удобного взрослого дядю!
— Гэри...
— Тебе так удобнее! Идеальный Райан с его идеальной работой и идеальными манерами!
Хлопок двери прозвучал как выстрел. Эмма захлопнула дверь передо мной с тем особым искусством, которым владеют только женщины, доведённые до отчаяния мужчинами, которых они когда-то любили.
Я постоял на пороге несколько секунд, глядя на белую дверь с латунным номером дома.