— Прости, — сказал я двери. — Я не хотел.
Дверь молчала. Двери вообще плохие собеседники, особенно когда дело касается извинений.
Колледж находился в Вествуде, в получасе езды от Хэнкок-парка. Кампус Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе — место, где мечты превращаются в дипломы, а дипломы — в долги по студенческим кредитам. Но для семнадцатилетней девочки это было воротами в будущее, которое она строила без моего участия.
Я нашёл их на главной аллее кампуса. Райан в своём идеальном спортивном пиджаке, Лили в джинсах и худи, с рюкзаком за плечами. Они выглядели как отец и дочь из рекламного ролика о семейных ценностях. Идеальная картинка, в которую я не вписывался ни внешне, ни морально.
— Привет, — сказал я, подходя к ним.
Райан повернулся ко мне с той вежливой улыбкой, которую люди надевают при встрече с бывшими мужьями своих невест. Профессиональная, безопасная улыбка, которая ничего не значит и никого ни к чему не обязывает.
— О, Гэри. Как неожиданно тебя видеть.
— Неожиданно, — согласился я. — Для меня тоже неожиданно видеть, как чужой мужчина возит мою дочь по колледжам.
— Папа, — тихо сказала Лили. Одно слово, но в нём было столько разочарования, что я физически почувствовал, как что-то сжимается в груди.
— Я понимаю твоё расстройство, — сказал Райан тоном психотерапевта, работающего с особо трудными случаями. — Но Лили не могла ждать весь день. У неё есть планы на вечер. Раз ты здесь, может, отвезёшь Лили домой? У меня есть дела. — Он сделал паузу и добавил с едва заметной усмешкой: — Ведь у меня есть нормальная стабильная работа.
Удар был точный и болезненный. Нормальная стабильная работа. То, чего у меня не было уже полтора года. То, что позволяло Райану быть надёжным, предсказуемым, полезным. Всем тем, чем я не был.
Лили села в машину молча. Семнадцать лет, и она уже умела молчать с таким мастерством, которое разбивало сердце. Мы выехали с парковки кампуса, и я попытался завязать разговор.
— Ну, как тебе колледж? Понравился?
— Ты бы знал, если бы заехал за мной, — ответила она, глядя в окно.
Прямо в сердце. Лили унаследовала от меня умение попадать в больные места одной фразой. Талант, который пригодится ей в жизни, но сейчас разрывал меня изнутри.
— Прости, — сказал я. — Расскажи, что решила.
Она рассказывала сухо, без энтузиазма. Факультет журналистики. Общежитие на кампусе. Стоимость обучения, которая заставила бы содрогнуться любого разумного человека. Она говорила о своём будущем так, словно читала прогноз погоды — без эмоций, просто информация к размышлению.
— Может, заедем за мороженым? — предложил я, когда мы остановились на красный свет.
— Я уже не маленькая, — сказала Лили. — И так просто моё прощение не купить.
Ещё один точный выстрел. Моя дочь стреляла словами с точностью снайпера, и каждая пуля попадала в цель.
— Милая, — я повернулся к ней, остановив машину у обочины. — Прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что облажался. Я знаю, что подвёл тебя. Но я постараюсь исправиться. Обещаю.
Лили наконец посмотрела на меня. В её глазах не было злости. Было что-то гораздо хуже — понимание. Понимание того, что её отец — несовершенный человек, который делает несовершенные вещи и разочаровывает людей, которых любит.
— Я не сержусь на тебя, папа, — сказала она тихо. — Я уже давно не жду, что ты будешь вести себя как отец.
Это было хуже любого крика, хуже любых обвинений. Это было прощение, которое ранило сильнее любого упрёка. Прощение ребёнка, который перестал ждать от родителя невозможного.
— Я исправлюсь, — пробормотал я. — Обещаю, что исправлюсь.
— Не давай мне пустых обещаний, папа...
Остаток пути мы проехали в тишине. Каждая минута тянулась как час, каждый поворот напоминал о том, как далеко я отдалился от людей, которых любил больше жизни.
Когда мы подъехали к дому, Эмма ждала нас на пороге. Она вышла навстречу, когда Лили выходила из машины, и я увидел, как они обнялись. Короткие, нежные объятия матери и дочери, в которых не было места для меня.
— Эмма, — позвал я, когда Лили ушла в дом.
Она повернулась ко мне с тем выражением лица, которое я знал много лет. Усталость, смешанная с любовью. Разочарование, смешанное с надеждой. Она по-прежнему верила в меня, несмотря на все доказательства того, что эта вера безосновательна.
— Прости за то, что сказал раньше, — начал я. — Я не хотел обвинять тебя. Ты права. Я сам во всём виноват.
Эмма вздохнула — длинный, печальный вздох, который содержал в себе годы разочарований и несбывшихся надежд.
— Я принимаю твои извинения, — сказала она. — Но, Гэри... Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Но ты ведь понимаешь, что сам вычёркиваешь себя из нашей жизни?