От этих правильных в общем-то мыслей Уиллу стало тошно и горько. Он зло сцепил зубы. Выругал себя шепотом, чувствуя как по жилам вместе с кровью все еще течет дурман Белтайна.
Серебряные колокольчики звякнули где-то совсем близко. Керринджер резко вскинулся. Положил руку на рукоять револьвера, потом убрал, разглядев вышедшую из тумана, и преклонил колено.
Там, где она шла, туман наливался золотым светом, и золотом светились ее волосы, в них были вплетены белые цветы, а лицо сияло, словно свеча в темноте.
— Лиам, — тихо позвала Королева Холмов. — Пойдем.
Он встал. Коротко глянул на спящую Дженифер. Королева протянула ему раскрытую ладонь, Керринджер взял ее за руку.
Она вела его куда-то в туман, к ручью и дальше. Ниже по течению они перешли на другой берег, под сень старых цветущих яблонь. Белые лепестки иногда падали с веток, невесомые, словно призраки.
Королева Холмов обернулась к Уиллу. Легко сняла с его щеки яблоневый лепесток, едва ощутимо коснулась его губ кончиками пальцев. Она была совсем близко, и Керринджер с удивлением понял, что она примерно его роста, а вовсе не такая запредельно высокая, как он помнил с детства.
У ее поцелуя был вкус летнего меда. Платье оказалось легче тумана и как-то само собой соскользнуло с белых плеч. Она рассмеялась — зазвенели колокольчики, и потянула Уилла на траву, мокрую от утренней росы.
Роса была холодной. Руки Королевы — обжигающе горячи.
— Люби меня, — прошептала она.
И Уилл любил ее. Самозабвенно, безрассудно, как мальчишка. Целовал губы, сладкие, словно колдовское вино, обнимал ее, то податливую, как горячий воск, то неуступчивую, то ненасытно-жадную. И он был с ней таким, как хотела она — влюбленным мальчишкой, робким и стыдящимся собственной робости, безумцем, теряющим в ее руках свое имя, настойчивым, нежным, задыхающимся от желания, большего, чем может вместить человек, безудержным, как лесной пожар, и они оба горели в этом пожаре.
Позже, много позже, измученный последним почти болезненным наслаждением, Уилл лежал на спине, на измятой мокрой траве, а над ним медленно тек жемчужный туман. В тумане кружились яблоневые лепестки. Сида устроила голову у него на груди, прядь ее растрепавшихся волос щекотала шею.
— Я бы хотел хоть раз назвать тебе по имени, — неожиданно сказал он.
— У этого твоего желания может оказаться высокая цена, — тонкие пальцы женщины пробежались по его щеке.
— По эту сторону Границы у всего есть цена, — Керринджер хмыкнул.
— Верно, — она рассмеялась. — И у моей любви тоже. Даже такой краткой, как это утро.
— Я знаю, — Уилл поймал ее руку, поцеловал раскрытую ладонь.
Она приподнялась, нависла над ним, окутанная золотом собственных волос. Королева Холмов улыбнулась Керринджеру, но глаза ее были смертельно серьезны:
— Ты ничего не знаешь, Лиам из Каэр-Рин. Даже один мой поцелуй изменил тебе сильнее, чем все те женщины, с которыми ты ложился прежде, но не потому что такова моя злая воля. Такова моя суть.
— Я знаю, — мягко сказал Уилл. Приподнялся на локтях, поцеловал ее в плечо. — Я знаю.
И в этот миг он на самом деле знал. Может быть, даже больше, чем она. Керринджеру даже показалось на несколько ударов сердца, что это утро Белтайна было предопределено еще тогда, много лет назад, когда он попросил у Королевы Холмов свою судьбу. Потом он мотнул головой, отгоняя эти мороки, и поцеловал медовые губы.
— Сколько у нас времени? — выдохнул он в какой-то момент, когда нашел в себе силы отстраниться.
— Достаточно, — сида рассмеялась. Она прижалась к нему, прошептала едва слышно: — Ниалвет. Мое имя Ниалвет.
Ее имя отозвалось у Керринджера в ушах далеким звоном колокольчиков, и лязгом стали о сталь, и грохотом весенней грозы, и тихим шепотом ручьев, текущих с холмов в долину. Уилл повторил едва слышно:
— Ниалвет.
Она поцеловала его еще раз, потом неожиданно отстранилась, улыбнулась торжествующе:
— Не бери жены за себя.
— А? — Керринджер даже моргнул, сбитый с толку неожиданной сменой темы.
— Не бери жены, — Ниалвет глянула на него уже безо всякой улыбки. — Это мой запрет и твоя плата.
До него дошло:
— Это гейс?
— Да.
Ниалвет снова обняла его, сияющая, более желанная, чем все женщины скопом, с которыми у Керринджера что-то было раньше. И не ответить на ее поцелуи, не ласкать ее поддающееся под руками тело оказалось невозможно.
Потом она прошептала, почти касаясь губами его уха: