Хизб-ут-Тахрир, Хизб-ут-Тахрир, что-то я такое слышал. Хамас, Хезболла, Бригада Мучеников аль-Аксы, Народный Фронт Освобождения Палестины, Демократический Фронт Освобождения Палестины, Исламский Джихад. Такое ощущение, как будто отвалил камень в пустыне, а из-под него расползлось.
− Шрага, – двумя пальцами она потянула меня за край рукава не сильнее, чем это бы сделал полугодовалый младенец. – Она вернется к тебе. Она жива и здорова. Если умирать медленно, как я, то дается ясность, свобода от любых шор на глазах. Я чувствую, что она жива. Она вернется и будет тебе семпер фай.
Предупреждала же меня Хиллари, что человек на морфии может быть неадекватен. Она пытается меня утешать. Как плеск дождя за окном, как улетающий стук поезда давно проехавшего полустанок, доносились до меня слова семпер фай, семпер фай, семпер фай.
− Хиллари, что такое семпер фай?
− Розмари тебе сказала?
− Ну.
− Ее отец, мой дядя Дэвид, был морпехом во Вьетнаме. Это их девиз. Вообще-то правильно семпер фиделис, но они переделали. Это означает “верны навеки”. Розмари тоже хотела идти в морскую пехоту, но ее не взяли из-за того, что ростом маленькая.
− Ваша морская пехота в людях ничего не понимает.
Мне удалось отыскать для мамы квартиру в Рамоте и оформить часть кварплаты через муниципалитет, как жертве семейного насилия. Сдать ее нам обещали с середины января. Я потихоньку купил еще один билет в Ташкент и залег на дно. Вот в прошлый раз я ляпнул Офире про свои планы и никуда не поехал.
Розмари я навещал регулярно. Ей нравилось просто держать меня за руку и говорить, говорить, говорить. У персонала хосписа просто не было времени вот так сидеть час-полтора и слушать. Даже если бы и было, то понять Розмари было очень сложно. В своих монологах она мешала четыре языка. Английский, идиш и иврит еще туда-сюда, но целые куски шли на вьетнамском. Мелодичный язык с ударениями в совершенно неожиданных местах и преобладающими звуками “нг” и “тх”. Поговорив по-вьетнамски, она вдруг осознавала, где она находится и кто с ней рядом, и страшно обижалась, что я ее не прервал.
− Тебе не интересно.
− Мне очень интересно, – отвечал я. – Расскажи про Special Victims Unit.
Знакомые звуки ложились на сознание, она успокаивалась, и я слышал нескончаемые истории про то, как неопытные полицейские нарушили закон при сборе доказательств и суд не принял доказательства к рассмотрению. Нью-Йорк безжалостный город. Дети, не знающие радости, которых подкладывали под кого угодно за порцию крэк-кокаина. Пресыщенная “золотая молодежь”, к двадцати годам предавшаяся всем возможным порокам и не знающая, что с собой делать дальше. Старики, у которых забирали не только их жалкие сбережения, но и возможность дожить жизнь по-человечески. О каком чувстве собственного достоинства может идти речь, если человека неделями не мыть, а сам он не может дойти до ванной. Она снова и снова бросалась в этот омут, надеялась разгрести ил и грязь и увидеть, как засияет на ее ладони драгоценность, чья-то душа, согретая и спасенная. У нее действительно никогда не было ни друга, ни мужа, ни ребенка, она без остатка отдавала себя жертвам, они и были ее семьей. Только в последние полгода она узнала, что такое иметь близких людей не в контексте раскрываемого преступления. Она часто спрашивала о Хиллари, об ее семье, да как в Хевроне дела. Натан рассказывал, что она утешает его, помогает разобраться в себе, преодолеть последствия того, что с ним произошло. К теме Малки она регулярно возвращалась, я отделывался общими фразами.
− Когда она вернется к тебе, передай ей, что ее подруга сошла с ума. Она в психушке в Москве.
− Передам.
Когда-нибудь она перестанет к этому возвращаться? Я уже сам не далек от психушки.
− Твою Малку решили убрать потому, что она наступила на хвост мафии. Они инсценировали падение машины в пропасть, но сделали это очень непрофессионально. Мы исследовали машину. Малка действительно в ней находилась, но ее труп там не разлагался. Я не знаю, кому поручили это дело после того, как я заболела.
− Розмари, ты перенапрягаешься.
− Да, извини. Я посплю, ладно?
Она засыпала, но даже во сне ее восковое лицо оставалось напряженным от боли.
Два дня спустя.
− Шрага, я хочу, чтобы меня похоронили в Хевроне. Там мои близкие.
Ну и задачу она задала. В Хевроне даже галахического еврея похоронить проблема. Где мы ее положим? Не на арабское же кладбище.