− Спасибо – улыбнулась социальный работник и шагнула за мной в подъезд.
Мы поднялись по лестнице и зашли в квартиру. Я выдвинул стул из-за стола в салоне и предложил ей сесть. Она разложила на столе свои бумаги и обратилась ко мне.
− Шрага, я понимаю, что ставлю вас в неудобное положение, но я обязана спросить. Почему я имею дело с вами, а не отцом или матерью?
− Мама спит. У младенца колики, он всю ночь не спал. А сейчас уснул.
− А отец?
− Он в коллеле.
− И сколько вас?
− Всего?
− Дома.
− Залман, Бина, Нотэ, Моше-Довид, Риша, Исер, Лейзер, Тувья, Шейна, Штерна, Шуламис…
− Если можно, не так быстро.
−… Исролик и Беньомин.
− А вам сколько лет?
Господи, ну неужели я выгляжу таким теленком, что мне надо задавать этот вопрос. Что она себе думает, эта фитюлька? Не может узнать мужчину с расстояния полутора метров?
− Двадцать два.
− То есть получается, что у вас на попечении раз, два, три… тринадцать детей?
− Я бы этого не сказал. Троих старших опекать не надо, а Бина мне ещё и помогает. Она сейчас в школе. Мать занимается двумя младшими. Шейна, Шуламис и Штерна у нас тройняшки. Каждый день за ними смотрит Бина, а я так, на подхвате, если надо вести куда-то. Я занимаюсь Моше-Довидом и Ришей и живу с ними в комнате.
− Кто делает покупки?
− Я, иногда Бина.
− Уборка?
− В основном я.
− Стирка?
− Я. И Бина.
− Готовка?
− В будние дни Бина. На шабат мать.
− Какие в семье источники доходов?
− Пособия на детей. Я работаю на стройке и трачу здесь все.
Я чуть было не сказал, что отцу дают пожертвования, но мы из этих денег ни шекеля не видим, все уходит в коллель. Если бы я это ляпнул, у нас бы отобрали пособия. Я не должен расслабляться и забывать, что передо мной человек при исполнении.
Я рассказывал заученный текст, медицинскую историю Моше-Довида и Риши, как рассказывал до этого много раз. А думал совершенно не об этом. Она была как легкая многоцветная колибри, ни с того ни с сего приземлившаяся на кучу серых обломков. Не подозревая ни о чем, она одним своим присутствием раздвинула эти ненавистные стены и я начал надеяться на то, что нам станет легче. Она записывала, а я смотрел на склоненную голову, на тяжелый узел гладких черных волос под перламутровой заколкой. Время от времени она поднимала голову от своей писанины, чтобы что-нибудь у меня уточнить. Я все пытался вспомнить, кого она мне напоминает. Вспомнил. Гверет Моргенталер любила смотреть фигурное катание по телевизору. Ледяные искры летели из-под лезвий коньков, спортсменка парила в воздухе, и каждый раз я замирал в страхе, что она упадет. Потом музыка окончилась: она стояла, раскинув руки, а на нее со всех сторон сыпались цветы. Ее звали Мишель Кван. Лицо моей гостьи было похожим на лицо Мишель Кван, но было живым, без наклеенной спортивной улыбки.
− Шрага, я бы хотела познакомиться с вашим братом и сестрой, если можно.
− Пойдемте.
Мы вышли в полутемный коридор и добрались до чулана. Прежде чем толкнуть дверь, я остановился, прислушиваясь. Моше-Довид, явно подражая своему ребе в школе, громко, нараспев, рассказывал сказку.
− И тогда Элишева пошла на кладбище за крапивой. А христианский священник решил ее погубить.
− Зачем? – искренне удивилась Риша. Прожив десять лет на свете, она так и не поняла, зачем люди делают гадости.
− Ну как зачем? – замялся Моше-Довид. – Он же идолопоклонник, а они все злые.
Я открыл дверь. Они сидели рядышком на моем матрасе. На том же матрасе спал Исролик, накрытый ришиной кофтой. Риша резким, немного птичьим движением повернула голову на шум открывающейся двери.
− Шрага, это ты? С тобой кто-то есть? Очень вкусно пахнет.
Моше-Довид несильно пихнул ее локтем, чтобы не ляпала, что попало, и встал. Надо заметить, что специально я его не учил. Ему просто нравилось мне подражать.
− Вы извините мою сестру. Она отличает людей по запаху потому, что плохо видит.
− Ничего страшного. Меня зовут Малка. Риша, ты можешь точно сказать, чем пахнет?
− Парком весной. Цветами.
Цветами. Парком весной. Почему у меня всего этого не было? Кому было нужно украсть у меня целый мир и сделать все, чтобы я никогда о нем не узнал?
Малка сидела на полу перед Ришей, а та водила по ее лицу пальцами.
Я провожал Малку до автобусной остановки. Когда мы вышли из-под арки на улицу, она вздохнула с видимым облегчением. Потом повернулась ко мне.
− Я всё-таки удивляюсь. Как они вас терпят? Почему вас до сих пор не выгнали?