Отучившись и получив иорданский аттестат о среднем образовании, я вернулась домой. К тому времени игра на фортепиано и иностранные языки стали модным делом для девочек, и мама уступила мне большую часть своих учениц – тех, кто жил в H-2. По сыгранной гамме я могла определить возраст девочки, настроение, длину пальцев. Дело было не в деньгах. Мы просто старательно создавали подобие нормальной жизни. Тахрир поступил в местный университет на факультет исламского права. Отец был страшно недоволен. Он, естественно, хотел, чтобы Тахрир изучал менеджемент и помогал ему в делах. Оба сына от Хадиджи стали врачами, один жил в Париже, другой в Кувейте, и в Эль-Халиле они уже много лет не появлялись. По этому поводу отец с Тахриром постоянно ругались, насколько вообще отец может ругаться с сыном в арабской семье. У нас это происходит так – сын стоит с опущенной головой и молчит, а отец в выражениях не стесняется. Лишь изредка Тахрир позволял себе высказываться примерно так: если кого-то, не будем указывать пальцем кого, и устраивает жизнь под еврейским сапогом, то его, Тахрира, она не устраивает, и он никогда не смирится с таким положением. Что даже если некоторые, опять же, не будем указывать пальцем кто, забыли заповеди ислама ради европейских прибамбасов, то для него, Тахрира, заповедь о джихаде никто не отменял. Отец понимал, что оплеухами Тахрира не проймешь, что после бесконечных побоев в тюрьмах и на блокпостах ему уже ничего не страшно. Вместо этого отец бросал что-нибудь презрительное типа:
− Ну, конечно, исламское право думать не требует. Вызубрил Коран, и цитируй себе.
Или:
− Ну, конечно, на фоне этой швали из Аль-Фауара ты просто звезда.
За этими насмешками мне, слепой, было виднее видного, что отец оплакивал потенциал Тахрира, его упущенные возможности. Через год после моего отъезда в Амман он ранил ножом кого-то из еврейских солдат и сел в тюрьму. Сидел бы он долго – как же, покушение на святую еврейскую жизнь, а наши жизни далеко не такие ценные. Но в рамках каких-то соглашений евреи объявили амнистию всем, кому на момент ареста было меньше восемнадцати. Тахрира отпустили, но с такой записью в личном деле нечего было и думать просить студенческую визу в Европу или в Штаты.
Как-то так получилось, что на факультете исламского права большинство студентов и значительное число преподавателей составляли выходцы из лагеря беженцев Аль-Фауар. Это были очень серьезные мусульмане. Тахрир уходил из дома, ночевал то в общежитии, то по друзьям. Как-то в субботу мы с отцом и мамой на целый день уехали в Н-1. Суббота в Тель Румейде самый худший день недели. Их детям просто нечем заняться. Итак, отец засел в кофейне общаться, а мы с мамой пошли по магазинам и на сладкое в салон красоты. Американки могут ходить с шершавыми руками, а европейки с небритыми ногами, но для нас уход за собой это серьезное дело, можно сказать, священнодействие. Это не смогли отнять у женщин даже талибы в Афганистане. Хозяйка салона красоты встретила нас восторженными возгласами:
− Добро пожаловать, Умм Тахрир! Рания, ты выросла, совсем невеста стала. Это мы для жениха марафет наводим?
− На все воля Аллаха, – ответила мама, не то чтобы сухо, но как-то грустно и обреченно.
К вечеру мы встретили отца на веранде ресторана. Я чувствовала, что солнце уже зашло. Пахло свежеиспеченной питой и мясом с мангала, звенели столовые приборы. Я услышала слова отца, обращенные к официанту:
− Принесите еще три стула.
Для кого бы это?
Я издали узнала голос Тахрира и встрепенулась ему навстречу. Судя по шагам, с ним пришло еще двое. Один из этих людей явно страдал лишним весом и гипертонией. Я услышала, как справа от меня под этой тушей жалобно скрипнул стул и кто-то стал яростно махать веером с риском растрепать мне тщательно уложенную прическу. Тем временем Тахрир представил нам гостей.
− Это мой товарищ по университету, Марван Манаа. Это его мать, почтенная Умм Билаль.
Все понятно. Это смотрины. Тахрир с Марваном сели рядом с отцом напротив нас. Рядом со мной села почтенная Умм Билаль. Такая почтенная, что стул под ней вот-вот сломается. Ну что это я, нельзя быть такой злой. Ничего плохого мне эта женщина не сделала. Интересно, какой он, этот Марван? Неужели мне не дадут дотронуться до его лица? Зачем ему слепая, когда кругом столько зрячих?