− Спасибо, но… я не могу держать его дома. Это опасно.
− Он будет жить у дам. Захочешь пообщаться − приходи.
Последняя фраза относилась, конечно, к нам обоим. Наше общение уже давно продвинулось дальше невинных рукопожатий. Он делал со мной, что хотел, и я наслаждалась каждой минутой. Я только хотела ощущать его всеми возможными способами, быть счастливой, благодарной и ласковой. И отомстить Тахриру и Амаль единственным возможным способом – их опозорить. Или Риордан увезет меня на свой Изумрудный Остров, или Тахрир убьет, чтобы избежать бесчестия. И то и другое лучше, чем то прозябание, которое меня ожидало.
Амаль не могла даже дотерпеть до родов. Как только она узнала, что будет мальчик, она почувствовала себя в доме полной хозяйкой, и в один из дней я обнаружила мамину шкатулку с драгоценностями пустой. Формально она конечно была права. Драгоценности передаются от свекрови к невестке, а не от матери к дочери. Прояви она чуточку ума и такта, ей бы и так все досталось без моего презрения в качестве довеска. Но она выросла в нищете в лагере беженцев и хотела всего и сразу. В шкатулке остался только маленький крестик на золотой цепочке. Значит, я буду его носить. Когда Амаль начала свиристеть, что мусульманке не подобает носить крестик, я не сдержалась:
− Это единственная память о маме, которая у меня осталась. Что-то мне подсказывает, что если я не буду носить его на себе, я в один прекрасный день его просто не досчитаюсь.
Я думаю, именно в этот день Амаль приняла решение избавиться от меня навсегда.
Для меня было большой неожиданностью узнать о том, что, оказывается, Мэри, Эрика и Бланш, или как Риордан их называл, ladies, то есть дамы, не знали о наших с ним делах достаточно долгое время. Я-то была уверена, что они специально оставляли нас одних. В конце концов, я им не дочь и не внучка, и моя добродетель это не их забота. Но они жутко обеспокоились, заставили меня пройти домашний тест на беременность (я и не знала, что такие бывают) и, не обнаружив ничего, требующего срочных мер, сели обсуждать моральную сторону вопроса.
− Я всегда знала, что ISM это bad news. Они анархисты, для них нет никаких моральных преград. Вот так свести на нет всю нашу работу! Соблазнить ребенка, да еще здесь, в такой традиционной культуре. В штанах у него кое-что чешется! Да его убить мало.
Даже в адрес солдат и поселенцев Мэри не употребляла таких резких слов.
− Что значит соблазнить? Что, у нее своих желаний быть не может по определению? Рания, тебе уже есть восемнадцать?
− Скоро будет.
− Нет, как вам это нравится? “Скоро будет”. Он даже по западным понятиям незаконно поступил. Какая разница, есть ей восемнадцать или нет, важно, что она не привыкла к свободе, а он этим воспользовался.
И тут я рассказала все как есть. Что Амаль издевается надо мной и настраивает против меня отца и брата, и что я надеюсь, что Риордан возьмет меня в жены и увезет отсюда. Что даже если этого не произойдет, свою долю счастья я в жизни уже получила. Что у любого, кто живет под оккупацией, смерть – это часть реальности, что я готова умереть и не вижу в этом никакой трагедии. Повисла тишина, было слышно только, как мой цыпленок скребет пол своей когтистой лапкой.
− Он ведь нам всей правды не рассказал, – выдохнула Бланш. – Мы только недавно узнали. Он кочевал из школы в школу, нигде больше, чем на год не задерживался. Там были истории с ученицами старших классов. Прости, Рания. Если можешь, прости.
− Вам незачем винить себя, – ответила я. – Конечно, он красив, конечно, девочки в него влюблялись. Я не понимаю, что в этом такого ужасного. Просто он ирландский националист, а значит, ему всякое лыко в строку, всякая вина виновата. Я не верю, что он сделал что-то плохое. Я сама его полюбила, меня никто не заставлял.
Я вступила в организацию “Молодежь Против Поселений”, которая мне во многих отношениях идеально подходила. Во-первых эта организация отвергала насилие. Их доводы казались мне разумными и правильными. Почему шесть сотен евреев должны охранять четыре тысячи солдат и столько же пограничников? Хотят жить в палестинском городе, пусть живут на общих основаниях. Пусть судебная и полицейская система будет для всех одна. Пусть платят за воду палестинскому муниципалитету, а не подключаются в обход к израильской сети. И пусть перестанут относиться к нам, своим соседям, так, как будто на сафари сюда приехали. Во-вторых, штаб-квартира находилась совсем близко, и я могла за десять минут дойти туда пешком. В-третьих, в отличие от огромного большинства палестинских организаций, девушки там могли высказываться на собраниях и принимать решения. Я знала, что мне с моей инвалидностью серьезная работа не светит, но радовалась за других. Я в основном тихо сидела в углу и слушала, иногда раскладывала письма в конверты для массовых рассылок, иногда разливала чай. Протесты проводились регулярно. Риордан заглядывал каждый день. Поэтому, когда израильская полиция пришла его арестовывать, они пришли именно сюда.