− Рувен.
− А лет вам сколько?
− Восемнадцать.
− Давай на ты. И зови меня Юстина. Все-таки не совсем чужие.
Он кивнул, не поднимая глаз.
− Ну чего ты все в землю смотришь? Ты же уже не в лагере, чего ты боишься?
− До отправки в лагерь я учился в йешиве. У нас не было принято разговаривать с девушками.
Откуда взялось это ископаемое! Не принято разговаривать с девушками! Двадцатый век на дворе! Неужели эта фиалка пережила концлагерь?
Я показала ему где что, надавала кучу советов по обустройству, и мне удалось его разговорить. Он действительно нигде не учился, кроме йешивы, а экзамены по румынской школьной программе сдавал экстерном. О погибших родителях и сестрах он говорил без надрыва, тепло и спокойно. Он был уверен не только в существовании Бога, он был уверен в Его милосердии – и это после всего, что произошло. Для меня это было непостижимо, но я помалкивала. Насмешек и издевок он и так получал в бараке полной мерой, а я не хотела терять хорошего друга. Еще один день, еще, пока он не узнал, кем я была, и не отвернулся от меня. Мы сидели на каких-то мешках за лагерной прачечной и смотрели в звездное небо. С площадки доносились звуки аккордеона, обрывки песен на иврите и топот танцующих ног. Я любила танцевать, но долго не могла, задыхалась. Рувен в смешанных танцах участия не принимал.
− А куда ты поедешь?
− В Палестину.
− Почему?
− А куда еще? Это святая земля. Там наш дом. Там Господь нас защитит.
Вот этого нам на занятиях по сионизму не говорили.
− А ты куда?
− Не знаю. Наверное, в Америку.
Он изумленно поднял брови.
− У тебя там родственники?
Самое интересное, что родственники у меня там были. Младший брат отца, в отличие от него, не погруженный в научные изыскания, сразу после аншлюсса понял, чем это все закончится, продал за бесценок свое дело и только его и видели.
− Да нет. Я везде могу жить, только не там, где убивали. Люди везде люди.
Пауза.
− Юстина, я много думал об этом. Может быть, они и люди, но только между собой. Когда появляются евреи, в них просыпаются звериные инстинкты. Мы −живое напоминание о присутствии Бога в мире, и за это нас ненавидят, хотят избавиться любой ценой. То, что случилось, случилось не в первый и не в последний раз. И в Америке это случится, может, через поколение, может, через два, но случится обязательно. Немецкие евреи любили Германию, австрийские – Австрию. Им это что, сильно помогло? Жить ты можешь, где хочешь, но я хочу предостеречь тебя. Любая еврейская душа драгоценна, особенно сейчас. Не отдавай свою гоям, их не хватит, чтобы оценить такой дар. Сожрут и не оглянутся. Даже когда они хорошо поступают с нами, они делают это по мотивам, далеким от праведных.
Прощайте, герр профессор. Прощай, Тинхен.
Come here, child.
Вот так, парой фраз, убить самое светлое, что у меня было в жизни. Я сжалась в комок, стараясь не заплакать.
− Я не хотел делать тебе больно, Юстина. Только у правды свойство такое, что от нее бывает больно.
− Замолчи! – заорала я как, наверное, не орала даже Дорота в своей винной лавке. – Что ты вообще о жизни знаешь, оранжерейное растение? Кого ты видел в своем Сигете? И если ты знал, что неевреи такие, то почему ты не защитил свою мать и своих сестер? Почему, почему, почему?
Я захлебывалась слезами и соплями и продолжала кричать.
Голова его опускалась все ниже и ниже, он съеживался, как под пинками. Мой запал моментально исчез, оставив после себя ледяной парализующий страх. Что я натворила. Со своим прошлым, кто я такая, чтобы винить кого-то еще в том, что он остался в живых. Тихий стон донесся из-за его сжатых зубов.
− Ты права, – донеслось до меня. – Если в нашей семье кто-то и вел себя по-мужски, то это был мой брат.
Брат? Раньше он говорил только о сестрах.
− Рувен… прости… я не хотела.
− Нас выгрузили на платформе в Аушвице. Меня с отцом в одну сторону, мать с младшими в другую. Мать кричала, плакала вслух и какой-то эсэсовец ее ударил. Нас разделяло где-то метров двадцать. Мой брат бросился на эсэсовца, заступился за мать. Ему было шесть лет. Шрага бен Эстер-Либа.
− И… что?
− А что ты думала? Они забили его ногами, пулю пожалели.
− У тебя будут жена и дети. Ты сумеешь их защитить, я ни секунды не сомневаюсь. Я бы сама…
− Что сама?
− Вышла бы за тебя замуж, если бы ты позвал. И уехала бы с тобой в Палестину.
Неужели я сейчас это ляпнула? Ведь он ничего про меня не знает. А вдруг согласится? И что мне тогда, рассказывать этому чистому мальчику из йешивы, как десятки, сотни немцев, украинцев, поляков, которых он презирает, ходили на меня, как в уборную?
− Я тоже тебя люблю, – тихо сказал он, но не протянул ко мне руки.