Я прекрасно понимала, что говорю неправильные, несправедливые, аморальные вещи. Я могла только надеяться, что он по молодости и неопытности не сумеет адекватно оценить мое поведение, что он поймается “на слабо”. Имант Стауверс уже и так сильно испортил мне жизнь. Почему за его наказание должна платить своей жизнью одиннадцатилетняя Розмари? Как я посмотрю в глаза сыну, если не уберегу ее? В этой войне все средства хороши.
Отдел особых расследований отозвал свой иск о лишении Иманта Стауверса гражданства из федерального суда на основании какой-то юридической тонкости, сути я не поняла. И тут началось самое ужасное. Стауверс наконец нашел объект мести за свою разрушенную, загубленную жизнь. Слишком поздно я осознала, что в сделку с дьяволом вступать нельзя, все равно останешься в дураках. Похоже, у него не было в жизни других занятий, кроме как ходить за мной, мерзко улыбаться и вспоминать свои гулянки в Доре-Мительбау. От его воспоминаний мне было гораздо хуже, чем от собственных, пока Розмари была в школе, я часами стояла под душем, не в силах отмыться. Я почти перестала есть, потеряла вес. Даже переехать в другое место я не могла, потому что это означало бы оторвать Розмари от школы и от соседок, которые любили ее так, как я была не в силах. Дэвиду я тоже не могла сказать, потому что это значило признаться в том, чем я в лагере занималась. Я не могла засесть дома, надо было ходить на работу, на почту, в банк. Ничего не могла. Только бояться оглянуться через плечо и увидеть там эту помесь Франкенштейна и египетской мумии.
− Зачем ты это делаешь? – спрашивала я его. – Почему она так дорога тебе, твоя никчемная жизнь? Ведь тебя никто не любит, ты никому не нужен. Зачем ты вообще по земле ходишь?
− Да? А кто виноват в том, что я один? Ты и этот недоносок. Ненавижу вас обоих и племя ваше поганое ненавижу. Тоже мне, единственные жертвы войны.
− Ты мне ничего нового не сказал. Ты ненавидишь нас потому, что немцы тебе велели. Подумай, куда ты денешься после смерти. Ты никогда не был воином. Ты гнобил слабых, чтобы угодить сильным. Твои хозяева уйдут в ад, а твои жертвы уже в раю. Но таких, как ты, нигде не хотят. Только на цепь и в сумасшедший дом.
− Это тебя я доведу до сумасшедшего дома. Даже если это дело станет последним в моей жизни.
Через полгода я осознала, что пока он не умрет, мне не будет покоя. Там, где Рувен проявил силу, я проявила слабость, и теперь за это расплачиваюсь. Если я сама не могу от него избавиться, то надо обратиться за помощью. К людям, похожим на Рувена. К тем, кто не оглядывается на власть предержащих и не интересуется общественным мнением. К тем, для кого слова “никогда больше” не просто лозунг, а прямое руководство к действию.
Я сидела в приемной и ждала. Он вышел и пригласил меня к себе в кабинет. Голова закружилась под острым пронизывающим взглядом, хотя ростом он был едва ли выше меня. По привычке я сжала вместе запястья и не отрываясь смотрела поверх его головы. Там висел черный флаг с желтой эмблемой. Сжатый кулак на фоне шестиконченой звезды. Потом я перевела взгляд на него. Такое энергичное молодое лицо, а борода уже седая.
− Я вас слушаю.
− Вы… Лига защиты евреев. Я прошу у вас защиты.
− Лига это больше, чем я. Я обычный еврей, просто говорю то, что никто не хочет слушать, и задаю неудобные вопросы. Так что у вас?
− Меня преследует человек, служивший в 19-й пехотной дивизии Ваффен СС. Он был охранником в Доре-Мительбау. Я была там в заключении.
− Что он от вас хочет?
− Любви и ласки, – я с вызовом на него посмотрела. – Я работала в борделе. Нет, я не пошла туда добровольно, если вам и это надо разжевать.
− Я не думаю о вас плохо, – ответил он спокойным тоном человека, привыкшего иметь дело со взвинченными неадекватными собеседниками. – В конце концов с Диной тоже случилась неприятность, но это не помешало ее братьям вернуть ее домой и отомстить за нее. Мы обязаны сделать для вас во всяком случае не меньше. Где эта гнида живет?
− Понятия не имею. Работает в школе, где учится моя внучка. Завхозом.
Услышав про внучку, он посмотрел на меня оживленно и заинтересовано. Сама мысль о том, что человек с такими отметинами на руках, как у меня, имеет потомство, была ему в радость.
− А почему в государственной школе, а не в еврейской?
− Почему Имант Стауверс не работает в еврейской школе? − прикинулась дурочкой я. Не хотелось говорить ему неприятные вещи, но оправдываться за существование Розмари я не перед кем не стану. Мой сын храбро и честно служит своей стране и не бросил своего ребенка на растерзание Вьет Конг. Я во многом была не права, но за сына мне не стыдно.