Я молилась, читала книжки, смотрела в окно. Из невидимого репродуктора доносился призыв на молитву, и я слышала хор мужских голосов, произносящий знакомые фразы
Какие похожие на иврит слова. Рахамим. Мелех йом дин. Милосердный, Владыка Судного Дня. Моя молитва не отличалась оригинальностью. Я просила у Бога себе милосердия, а врагам – Судный день, Армагеддон. В промежутках между намазами раздавались выстрелы, иногда что-то взрывалось. Очевидно, у них были учения. Иван сновал туда-сюда из кухни в кладовую с тюками и ведрами. Просто удивительно, как он еще не упал.
Поздно вечером весь лагерь собрался на волейбольной площадке вокруг большого костра. Иван не появлялся, видно, его запрягли на кухню мыть посуду или что еще. На костре, вопреки местным обычаям, ничего не готовили, он был для этого слишком большим, ростом с меня, может выше. Пламя выхватывало из тьмы лица разных этнических типов, с бородами и без, кто в белой шапочке, кто с повязкой с изречениями на лбу, кто вообще в бейсболке. Одновременно вскидывались вверх руки с оружием под крики “Аллаху акбар”. Амир сидел ближе всех к костру с каким-то тюфяком под локтем. Чуть-чуть подальше – тот, кого я про себя называла “этот из Шхема”. Почему из Шхема, не знаю. Наверное, у меня где-то в голове отложилось что в Шхеме приличные люди не живут. Надрывался магнитофон, песни по-русски перемежались песнями на других языках, народ подпевал кто во что горазд. Вдруг полилась томная танцевальная мелодия без слов, отдаленно напоминавшая то, что любят слушать наши марокканцы. Под аплодисменты в освященный костром круг вступила маленькая женская фигурка, обернутая во множество шалей. Она танцевала, шали одна за другой спадали на землю, мелодично звенели колокольчики на запястьях и щиколотках. Упала последняя тряпка, и тут я поняла, что это не девушка. Это тот самый мальчишка, который приходил ко мне с видеокамерой. Он такой же раб, как я, как Иван, но его рабство ему нравится. Вон как старается, качает бедрами в женских шароварах. Господи, что я говорю. Передо мной несчастный ребенок, растленный прежде, чем его личность успела сформироваться, а я, профессиональный соцработник, его еще и обвиняю. В Израиле такое тоже бывает, но чтобы вот так, на всеобщее обозрение – нет. У нас таких вещей очень стыдятся. Темп мелодии нарастал, совершенно по-женски выгнув спину и шею, маленький наложник сделал еще один круг и уселся рядом с “этим из Шхема”. Тот принялся гладить его по голой спине, как собачку. Теперь понятно, почему сексуальное насилие не вошло в репертуар его общения с сионистской подстилкой.
Я отошла от окна. Тех наблюдений, что я сделала, мне хватило по самое не могу. Костер потушили, я услышала шум заведенных моторов. Они уезжают на какое-то дело. Может, сбежать? Разбить окно, вылезти и привет. Нет. У меня не зажили порезы и ожоги. У меня нет обуви. Я далеко не уйду. Надо выждать. Но где же я все-таки буду спать? Пожалуй, в ванной комнате. Я перетащила туда пару одеял, постелила одно, завернулась в другое и уснула.
Ночь прошла спокойно. Окно в комнате из черного стало синим, потом солнце буквально выстрелило из-за ближайшего перевала и залило все пространство потоками света. Я приняла душ, помыла голову (о, счастье!) и уже наливала себе чай, когда в двери заскрипел ключ. Амир. Веки красные, всю ночь не спал. Привитые в детстве и юности привычки оказались сильнее разума. Я заварила второй стакан чая и поставила перед ним. Потом взяла свой и ушла в ванную.