− Винавер! Как вы сидите? Вы почему не в классе?
Эйдль соскакивает с подоконника и приседает в неуклюжем реверансе, держа одну руку под фартуком.
− Что у вас там, Винавер? – спрашивает классная дама.
Эйдль нехотя вытаскивает руку из-под фартука. На ладони лежит восьмиконечный староверческий крестик, вырезанный из темного дерева на такой же деревянной цепочке.
− Дайте сюда.
− Не дам, – спокойно отвечает Эйдль. – От няньки старой память осталась. Любила она меня.
Шесть лет спустя. Дешевые мебилирашки, где живут студенты Казанского университета. Сходка студенческого марксистского кружка. Пыхтит на столе самовар, оглушающе пахнет дегтем от сапог немногих счастливцев, кто в состоянии разжиться сапогами. Несколько девушек – строго одетых, коротко стриженных, и у каждой какой-нибудь “мужской” аксессуар – у кого часы, у кого пенсне. Оратор стоит на сундуке и исходит праведным гневом, ожесточенно стуча свернутой в трубку газетой о ладонь. Дождавшись паузы, к нему обращается невысокий кореец в мокрой от снега шинели.
− Леонид, мне надо достать книги и уходить на лекцию. Я могу открыть сундук?
Коллектив взрывается возмущением.
− Нет, как вам это нравится!
− Видали верноподданого!
− Народ страдает, а ему лишь бы лекцию не пропустить!
Один из студентов преграждает Кан Чолю путь к сундуку, а оратор насмешливо смотрит сверху. Видимо, у соседей по комнате давняя вражда.
− Ну и что ты мне сделаешь?
Не меняясь в лице, Кан Чоль делает. Делает одно движение, и его противник летит на спину, чудом не сшибив со стола самовар.
− Итак, вы хотели рассказать мне о страданиях трудового народа, – говорит Кан Чоль тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. – Да что вы о них знаете? Вы знаете, что такое есть одну чумизу и видеть во сне рис от следующего урожая? Что такое три глаза на двоих, потому что в каждой семье трахома? Что такое руки – сплошная кровавая мозоль? Они, эти крестьяне, собрали деньги, чтобы отправить меня учиться. Неужели вы думали, что я позволю вам тратить мое время, время, оплаченное их трудом? Кто-нибудь еще хочет проверить?
Желающих не находится. Прижимая к груди извлеченные из сундука книги, Кан Чоль коротко кивает девушкам, произносит “честь имею” и уходит. У русских много странных обычаев, но вот как раз этот ему нравится.
Выйдя в коридор, он переводит дыхание. Он вымотался, он уже сказал гораздо больше слов, чем привык говорить. Простят ли ему односельчане, если он после лекции на двадцать минут зайдет в публичную библиотеку? Только увидеть это любимое лицо, только один раз произнести это звонкое имя, как колечко упало на дно эмалированного таза – Эй-дль. Двадцать минут в сутки личного времени они может быть и простили бы. А вот что не кореянка – точно не простят.
Не знаю, может быть, это все мне даже приснилось. Только я проснулась от холода. Костер давно догорел. Луч карманного фонаря плясал вокруг меня. События последних месяцев сделали мою реакцию очень быстрой, я поняла что не прикована, не привязана и схватила валявшийся рядом автомат.
− Стой! Стрелять буду!
Из темноты вышла бородатая фигура в камуфляже. Опять рабство? Опять ноги раздвигать? Сколько можно! Я нажала на курок и с ужасом поняла, что ничего не произошло. Заела проклятая железка. Заклинила.
Я заверещала на самых высоких частотах, на которые только была способна. Думаю, что от этого визга даже листья на карагаче завяли. От неожиданности фигура с фонариком остановилась, качнулась и тут раздался оглушительный грохот, без труда перекрывший мой визг. Бледная зарница сверкнула у него под ногами, мощный взрыв разворотил почву, меня хлестнуло по лицу землей и еще чем-то липким и очень горячим. Последнее, что я увидела – это обезглавленное тело, оседающее вниз, как снежная баба весенним днем. Последнее, что почувствовала – как впиваются в тело десятки осколков.
Когда человек приходит в себя, ощущения от пяти органов чувств возвращаются не все сразу, а в строгой очередности. Во всяком случае, так было со мной. Первое, что я ощутила, это как пересохло во рту. Потом – запах накрахмаленного белья. Потом – ощущение чистой наволочки под щекой. Потом стала прислушиваться и услышала что-то похожее на вентилятор. И, наконец, открыла глаза и увидела квадратный фиолетовый штемпель на наволочке. Я лежала на животе в кровати. На сломанную ногу был одет лубок. Я попыталась приподняться на локтях и осмотреть комнату, но закружилась голова.
− Пить… – прошептала я. – Пить кто-нибудь дайте.