− Скажите ему, гверет Моргенталер. Я ему на иврите говорю, что нельзя таскать по двадцать книг сразу с полок, а он и ухом не ведет.
− Кто ухом не ведет?
Адисалем показала глазами на простенок между окном и книжным шкафом. Глаза у нее были навыкате, с очень яркими белками, так что получилось впечатляюще, как в театре. Я заглянула и увидела совершенно невиданное в библиотеке зрелище – подростка-хареди: белый верх, черный низ, длинные пейсы. Он раскачивался над томом энциклопедии в точности как над томом Талмуда. Мне показалось что я услышала что-то похожее на стон. Рядом громоздилась куча книг и лежал аккуратно свернутый черный халат (капота, кажется, называется) и похожий на мохнатую летающую тарелку штраймл. Подумать только, подросток, а уже такая шляпа. Наверное какое-нибудь жутко высокопоставленное семейство. Интересно, знают ли они, в каком злачном и опасном для еврейской души месте проводит время их сын и внук?
− Молодой человек… – осторожно позвала я.
Он медленно вытащил голову из книги. Хареди подростки обычно бледнее других израильтян, потому как не злоупотробляют прогулками на свежем воздухе. Он был бледен, как положено ешиботнику, но выражение лица было отнюдь не благостное. Каждая мышца напряжена, губы до крови закушены, глаза сужены до такой степени, что цвета не разглядишь. Впрочем, глаза он, не привыкший разговаривать с посторонними женщинами, быстро опустил.
− Может быть, я могу помочь тебе подобрать нужные книги? У тебя тут немножко хаотично..
− Не надо мне лишний раз напоминать, что я идиот, это я дома уже усвоил, – отрезал он на идиш, не отрывая взгляда от страницы. Во всяком случае, так я его поняла.
Идиш, неспособность смотреть женщине в глаза при общении плюс полное отсутствие даже намека на вежливость. Понятно, с какой он грядки.
− А дома знают, что ты здесь?
Он захлопнул книгу и снова уставился на меня. Тут я заметила, что глаза серые, с такими ресницами, что украсили бы даже девочку.
− Отцу все равно. Я ам-а-арец, невежда и позор семьи. Я нечестивый сын. У него есть сын, которого он любит, и это не я. Я помню свой долг.
Он говорил короткими рублеными фразами, ему было явно тяжело строить предложения на иврите, длиннее четырех слов.
− Какой долг? – удивилась я.
− Я его сделаю.
Наверное, он хотел сказать выполню.
− Скажи мне, что тебя интересует, и я подберу тебе книги. Я библиотекарь, это моя работа.
− Всё.
− Что всё?
− Меня интересует всё. Всё, что есть между небом и землей. Но Господь не дал мне ума. Я плохо учусь, не могу долго читать.
− Может, тебе просто скучно?
− Тора не может быть скучно. Проблема – у меня. Когда законоучители спорят, каждый все равно остается при своем мнении и при своих учениках. А я не знаю, что мне делать. Зачем учиться?
Так, это уже ближе к теме.
− А что тебе нравиться делать?
− Спать. Я рано встаю на молитву, чтобы успеть в магазин. Даже в шабат отец будит нас рано.
Это не совсем то, что я имела в виду. Как же надо не высыпаться, чтобы на вопрос “что тебе нравится делать?” дать такой ответ.
− А если бы ты выспался, что бы ты делал?
Видно, ему надоел этот многосодержательный разговор, он достал из-под штраймла толстенный маркер, открыл колпачок и резко вдохнул два раза. Я ощутила запах ацетона, увидела, как у него запрокинулась голова и закрылись глаза. Абсолютно без понятий человек. Он бы еще тут в вену иглу вставлял у меня на глазах.
− Не делай этого никогда! Это разрушит твой разум! Это наркотик! Не вздумай это нюхать! − услышала я собственные переполошенные восклицания. Никогда не лезла в чужие дела. А теперь делаю замечания совершенно постороннему подростку.
Не обращая на меня ни малейшего внимания, он еще секунд пять подышал ацетоном, сказав благословение на ароматные вещества, аккуратно завинтил крышечку и убрал маркер в карман.
− Что это – “наркотик”?
Нет, этот мальчишка меня до инфаркта доведет. Доверчивый, наивный хареди, выращенный в меа-шеаримской пробирке, не знающий в конце двадцатого века, что такое “наркотик”. Он сделал шаг в светский мир, я, может быть, первая, с кем он заговорил вне общины, и на меня легла ответственность сделать все, чтобы этот шаг не разрушил его личность. Не знаю, много ли он понял из моей лекции от том, как действуют наркотики, и в частности ингалянты, но он понял главное. Он понял, что мне не все равно.