И тут началось на северной границе. Я родилась в Войну за Независимость, служила в Шестидневную, овдовела в войну Судного Дня. Живое пособие по истории. За каждые несколько лет спокойной жизни мы платим рядами солдатских могил. Чьей-то радостью, чьей-то надеждой, чьим-то смыслом жизни, погребенными под этими плитами. Впрочем, последние пять лет нашей жизни я бы спокойными не назвала.
Шрага получил повестку и ушел, “успокоив” нас тем, что резервистов направляют в Газу, чтобы высвободить регулярные части для Ливана. Можно подумать, Газа зашибись какой курорт. Через два дня меня около библиотеки подкараулил Натан Стамблер, которого я с трудом узнала без пейсов и традиционной одежды. Я не должна волноваться, если им – официальной семье – о чем-нибудь сообщат, я узнаю об этом немедленно. Я мысленно высказала Шраге все, что я думала о том, что он до сих пор не сподобился официально зарегистрировать свой брак. У вдов и сирот есть кое-какие льготы, но для этого надо быть официальной вдовой. Вернется с фронта, я его сама убью. А потом пусть женится на здоровье.
В северных городах рвались на улицах ракеты и снаряды, гибли люди и к Малке приехала из Хайфы ее подруга с двумя девочками, примерно ровесницами близнецов. Не берусь судить, что там было причиной, что следствием. Кончилось все тем, что Малка уступила им свою комнату, взяла Реувена подмышку и пришла жить ко мне. Единственный, кто этому не обрадовался, был Аттикус. Реувен считал кота венцом творения и не хотел играть ни с чем больше. Ребенок со скоростью метеора ползал по квартире, и исследования пространства всякий раз приводили его на кухню к кошачьим мискам. Здесь Реувен обычно начинал петь сиреной, приглашая Аттикуса на совместную трапезу. Однако кот мой тоже был не фраер и на время реувеновых прогулок предпочитал отсиживаться под кроватью, а то и вовсе за шкафом. Мы заполняли время, чем могли. Время от одного звонка до другого. Он позвонил всего четыре раза. Первый раз трубку взяла Малка, поставила на громкоговоритель, чтобы я могла слышать, и состоялся следующий многосодержательный диалог:
− Кормят?
− Да.
− Спишь?
− Да.
− Не болеешь?
− Нет.
− Стреляют?
− Не больше, чем всегда. Что такое по-русски “у-ро-ю-гни-да”?
− Это то, чем вы там сейчас занимаетесь. Больше тебе знать не надо.
− Малка, я…
В трубке ухнул взрыв и связь оборвалась. Малка с яростью бросила телефон на стол и выкрикнула что-то по-русски, что прозвучало как забористые ругательства. Когда она разговаривала обычным голосом, то это были интонации и фонетика типичной образованной израильтянки, разве что русский акцент совсем чуть-чуть. Но когда она срывалась на крик, то там начинались звуки, израильтянкам просто недоступные, пронзительные дискантовые рулады с прыжками интонаций в самых неожиданных местах. Минут десять я вспоминала, где я могла слышать такое. Потом вспомнила. В парижской мансарде у нас с Констанс и Анук был на троих один радиоприемник. Мы путешествовали по радиоволнам в поисках рок-н-ролла и прочих интересных вещей и, бывало, натыкались на трансляции из маоистского Китая. Почему-то дикторы там были только женщины. С теми же интонациями, с которыми они проклинали врагов своего вождя и своего режима, Малка только что высказалась в адрес Газы, Ливана, Хизбаллы, правительства и армейского командования.
Мы редко спали по ночам. У Реувена полезли зубы и он громко выражал мирозданию свое фи. Ночи напролет сидели на кухне, поглощая в огромных количествах – я кофе, Малка чай. И тут Малка рассказала мне все про моего сына, уважаемого рава, посланника Хабада в Ташкенте. Про его жену Номи и про то, что у меня пятеро внуков. Пятеро внуков, к которым меня никто никогда не подпустит.
− Ну почему вы так говорите? Даже чужие люди договариваются, неужели мать не может договориться с сыном?
− Девочка моя, чтобы договориться, нужно хотеть договориться. Для этого моему сыну нужно признать, что такие евреи, как я, каким был мой отец, тоже для чего-то нужны. Что мы не болванки, не заготовки для тшувы, не унтер-иден, не балласт, мешающий Машиаху прийти. Это неподьемно тяжело для него, это сломает его мир. Зачем?