Ну кто меня дергал за язык начинать это разговор. Недаром говорят, что там, где десять праведников не устоят, стоит один баал-тшува. Десяти праведникам я бы сказал заняться собственными делами и не вмешиваться в мои. Но баалей-тшува беззащитны, им легко сделать больно, они платят за соблюдение ломкой всей предыдущей жизни. Деда своего я причислял туда же, потому что он верил и соблюдал после Аушвица. И Малка, объявившая о своем намерении присоединиться к евреям стоя надо рвом, заплатившая за это решение буквально собственной шкурой. В нашем с ней доме я старался ничего не нарушать, и это не было одолжением. Просто когда у тебя такой высокий – во всех смыслах – пример перед глазами, трудно не тянуться за ним. Мой “высокий” пример, почти метр шестьдесят. В Техасе она один раз застала меня за компьютером в субботу. Дом там был такой огромный, что я думал, она меня просто не найдет. “Ты перестанешь бунтовать, я знаю, что перестанешь. У нас же дети. Они на тебя смотрят”. Какие дети, подумал я тогда. У нас Реувен, а близнецы замечают меня, только когда хотят сказать очередную гадость. “У нас же дети”, − повторила Малка, и только тут до меня дошло.
− А у моей с соблюдением так, что я у нее учусь.
Надо было видеть это удивленное лицо. Наверное, у меня было такое же, когда Офира процитировала мне Талмуд в первый и последний раз. А ее предсмертные слова о том, что я отношусь к Малке не так, как следовало бы, жгли и жгли изнутри.
− А почему именно Шавей Хеврон? – сменил я тему.
− Ты же понимаешь. Это такой город. В него или тянет, как магнитом, или просыпаешься в ужасе и радуешься, что ты уже не там. Меня он забрал. Как и тебя, раз ты живешь в Кирьят Арбе.
− Это случайно вышло.
− Ну да. Ничего в нашей жизни не случайно.
− Ну, в общем ты прав. Чего в Хевроне нет, так это лицемерия и вранья. Так ты живешь прямо в йешиве или мы едем куда-то еще?
− Я скажу.
Нас обступили скалы, те самые скалы, из-за которых два месяца назад застрелили Офиру. Мой кошмар – бесконечная дорога среди скал с Офирой, истекающей кровью на заднем сидении. Час, два, три, и конца этому не видно.
− Вот здесь.
− Что здесь?
− Останови, я слезу.
Я огляделся. Непроглядная тьма, редкие огни арабских деревень, лагеря беженцев Арруб. Где я его высажу, на обочине? Неужели я чем-то его обидел? Даже если так, арабы обидят его куда сильней.
− Я что-то не так сказал?
− Почему вдруг?
− Почему ты хочешь выйти?
− Потому что я тут живу. Во всяком случае на ближайшие две недели.
− Где тут, на дороге?
− Нет, вон там.
Он показал вперед и направо, и я разглядел верхушку далекого холма. Сильный прожектор, пяток времянок. Все. Обычно такие маленькие форпосты “вырастают” из поселения побольше, а тут вот так, взяли и поставили. Почему же я раньше этого не замечал, я же ездил тут каждый день. Ясно, почему. Каждый раз заново переживая гибель Офиры, я уходил в себя, не смотрел по сторонам.
− У тебя что, тоже пистолет в штанине?
− У меня нет пистолета.
Мы стояли на обочине с притушенными фарами.
− Ты что, вообще не вооружен?
− Нет. Я хоть и живу в Хевроне, но зарегистрирован по адресу родителей в Рамат-Гане. Мне не положено. У многих ребят в йешиве такая ситуация.
Кто там сидит в полиции, голову им открутить и руки поотрывать. Почему он сам-то не догадался занять у кого-нибудь?
− Алекс, ата болван, – сказал я, как мне, бывало, говаривал тесть.
Вместо того чтобы обидиться, он страшно развеселился и заинтересовался.
− А что ты еще по-русски знаешь? Это тебя жена научила?
Я тронул машину вперед.
− Показывай, куда ехать.
− Не получится. Там террасы для оливковых деревьев.
Черт знает что. Был бы это мой пикап, я бы оставил его здесь и пошел провожать с очень большим риском не застать на обратном пути даже запчастей. Но машина из гаража концерна, я не могу вот так распоряжаться тем, что мне не принадлежит. А тем, что принадлежит, – очень даже могу. Засучил штанину, отстегнул кобуру и сунул все хозяйство ему в руки.
− Держи.
− У нас у обоих будут неприятности.
− Лучше неприятности, чем похороны.
Мы вышли из машины, он достал с заднего сидения сумку и гитару. Кобура с пистолетом висела на нем, как горсть соплей. Как был разгильдяем, так и остался. Вот таких святых людей у нас и забирают первыми.
− Этот форпост здесь давно?
− С месяц будет.
− А как называется?
− Гиват Офира.
И исчез в темноте.
На десять человек у них было три ствола. Десять неженатых мальчишек из йешивы Шавей Хеврон. Армейскую службу прошли только Алекс и еще один, а остальные были 16-17-летние подростки. Электричество из генератора, вода из бочки. И куча смелых планов. И презрение к смерти, только не такое, как у меня, потому что слишком больно жить. А потому что впереди сияющая цель, ради которой умереть не страшно и не жалко.