− Мы конфисковали его коллекцию дисков. Я уже блевать больше не могу, но я должен все просмотреть. На одном диске он пытает женщину, похожую на твою жену, и обращается к ней на иврите. Это возможно?
Я выдержу. Я не раскисну. Малке было хуже.
− Да, это возможно. Я могу взглянуть на диск? Только без звука.
Один из офицеров достал из кейса компьютер, раскрыл. Курсор забегал, и как черный провал в ад, возник маленький экран посередине большого, а в нем – Малка, без одежды, привязанная к радиатору. Невидимый оператор приблизил камеру к ее лицу. Плотно сжатые веки, закушенные губы, дорожки от слез на щеках.
− Има! Бо-бо! − раздался пространный комментарий у меня над ухом. Я опомнился и прижал личико Офиры к своему плечу.
− Эта она. Хватит.
Компьютер захлопнулся, повисло тяжелое молчание.
− Где она? – глухо спросил полковник.
− В синагоге Тиферет Авот. Мегилу слушает. Я ей СМС напишу.
− Хорошо. Лиор, бери машину и езжай за ней.
Захлопнулась дверь. Надо было предложить людям кофе, но я не мог издать ни звука.
− Я сразу ее узнал, – медленно сказал командующий. – Твою жену сложно не запомнить. По многим причинам.
− Вы установили дату записи? – выдавил я из себя наконец.
− Апрель 2005-го. Теперь я смотрю на тебя совсем по-другому, Стамблер. Мне двух просмотров хватило, и я уже хотел их всех убить. А каково тебе?
− Каждый из нас сдерживается. Изо дня в день.
− Но каков гусь, а? Он еще смел жаловаться на плохое обращение.
Снова наступила тишина, прерываемая лепетом Офиры и трелями дверного звонка. Я судорожно обнимал теплое маленькое существо, как тонущий из последних сил цепляется за деревяшку. Она делала нестерпимую боль терпимой. К тому времени как пришла Малка, Офира уснула прямо на мне.
− Где Реувен? – спросил я.
− Остался на карнавал. Гельфанды его приведут.
Реувен и Матанель Гельфанд дружили − не разлей вода. Я долго объяснял Реувену, что друг это не собственность, и когда он это понял, то все стало нормально.
− Малка, где вы были в апреле 2005-го?
− Я знала, что кто-нибудь когда-нибудь об этом спросит. Я была в Узбекистане, в плену.
− Вас пытали?
− Да.
− Кто?
− Я мало успела о нем узнать. Не очень-то и хотелось. Во время этих сеансов он рассказывал мне по-английски и на иврите про ужасы оккупации. Он говорил, что сидел в тюрьме.
Полковник выложил на стол фотографию.
− Узнаете?
− Узнаю.
− Значит, вот он, наш узник совести. Лицо палестинского сопротивления.
Малка засмеялась жутким надтреснутым смехом, задрав лицо к потолку. Совсем как покойная Офира. Звук был такой, что содрогнулся седой человек с парашютными крыльями на груди и беретом десантника под погоном. Смех прекратился так же внезапно, как начался, она стояла перед нами в летящей белоснежной юбке и приталеной синей жакетке с тремя массивными застежками. Воплощение скромности и утонченности.
− Что вы хотите с ним делать?
− Предъявить ему обвинение в издевательствах над вами. У нас есть та хроника, которую он заснял.
− Я готова. Все, что нужно, я сделаю. Только не дайте ему помереть. Выводить из голодовки следует очень аккуратно. Я не медик, но мой отец держал голодовки в советских тюрьмах.
− Мой тоже, – подал голос офицер с компьютером. – в Перми.
− А мой в Мордовии, – улыбнулась Малка.
− Вы бы еще всю Сибирь вспомнили, – хмыкнул командующий, но напряжение спало.
− У меня к вам две просьбы, – повернулась к нему Малка. − Организуйте мне пресс-конференцию. Я хочу, чтобы все это видели, – съемки и мою спину. Никакие они не правозащитники и не борцы за человеческое достоинство. Они не имеют права даже стоять рядом с этими святыми для нас понятиями. Я хочу рассказать всему миру, что они делают с людьми, оказавшимися в их власти. Рассказать и показать. Чтобы все увидели этот звериный оскал. Мне трудно заново переживать это, я стараюсь жить по Торе, и раздеваться перед посторонними людьми не в моих привычках. Но ради доброго имени нашей страны, я это сделаю. Устройте мне пресс-конференцию, мефакед.
Обращение по уставу прозвучало в исполнении Малки так смешно, что мы все невольно заулыбались.
− А вторая просьба?
− Останьтесь с нами пообедать. У евреев радость, праздник. Он сказал мне: даже если придется обменивать тебя живой, я тебе перед обменом лицо изуродую. Будешь сидеть в психушке и бить зеркала, лишь бы в них не отражаться. Но я дома с мужем, с детьми, с евреями. Ни в какой не в психушке. Разделите со мной эту радость.
− Лиор, что у нас с расписанием?
− Брифинг в шестнадцать ноль-ноль.
− Какой идиот назначил брифинг на праздник?