Но ничего не могло подготовить меня к тому, что израильское общественное мнение в очередной раз расколется по вопросу “кто-же-все-таки-еврей”, что люди начнут вслух говорить о том, что наше общество безжалостно к женщинам, и если ушло вперед от арабского, то не очень далеко. Организация “Бе-целем” наняло Фейге адвоката. Во всех интервью она утверждала, что я приставал к ней, а она оборонялась. Всем было ясно, что эти заявления шиты белыми нитками, но журналисты любят жареное. Особенно повеселила меня история, как я из садистского удовольствия разрядил в фейгиного мужа всю обойму после того, как он сдался и, связанный, лежал на полу. В своем стремлении вывалять в грязи ЦАХАЛ, они заодно оклеветали и его, так как трусом он все-таки не был и умер, сопротивляясь. Но кого интересуют такие мелочи?
То, что “Бе-целем” и пресса на весь Израиль ославили меня насильником и садистом, было неприятно, но, скажем так, ожидаемо. Гораздо труднее было выдержать удар оттуда, откуда я его не ожидал, и от людей, чьим мнением действительно дорожил. Ребята из Гиват Офиры смотрели на меня, как на чудака, который неизвестно зачем ищет себе на голову хлопот и неприятностей. Моральное обязательство вернуть своим каждого еврейского ребенка, который по глупости своей матери растет среди арабов, был им совершенно не очевиден. Они всерьез старались уверить меня, что потомство араба и еврейки, согласившейся произвести такое потомство, уже безнадежно испорчено. Что если Фейгины дети будут считаться моими и носить мою фамилию, то они ее неминуемо опозорят. Я, как дурак, ссылался на алаху, где ивритом по белому написано, что дети еврейки евреи и что пленных полагается выкупать. Потом перестал. На всех не угодишь. Как говорит Малка, я не купюра в сто шекелей, чтобы всем нравиться. В устах Малки это звучало очень смешно, потому что сама она как раз всем нравилась. Ну, или почти всем.
Через год этого кошмара суд, наконец, разрешил нам с Малкой усыновить (и, соответственно, удочерить) Шимона и Рахель. Наше правительство год обсуждало, заседало, изображало бурную деятельность, но приняло таки закон, по которому реинтеграция евреек и их детей назад в общество объявлялась государственной задачей, на это выделялись деньги, а к каждому еврейскому ребенку, живущему в арабской среде, прикреплялся израильский соцработник с широкими полномочиями. Левые стояли на ушах, арабские депутаты изображали оскорбленную невинность, а правые поддержали этот закон, главным образом чтобы не выглядеть совсем уж бесхребетными. Но он был принят, а в организацию “Яд ле-ахим”, которая уже десять лет как занималась подобными делами на общественных началах, хлынул поток писем. Желающих усыновить было во много раз больше, чем таких детей. У большинства из них матери, при всей своей глупости и недалекости, все-таки не сидели в тюрьме.
Словно не год, а много-много лет прошло с тех пор как Малка, услышав от меня о том, что у нас намечаются приемные дети, в очень нелицеприятных выражениях разъяснила мне, кто я, собственно, есть. Вместо нее, старой, бесплодной и некрасивой, я завел себе молодую любовницу. Эта мифическая любовница навещала меня на стройке и, оказывается, именно поэтому я запретил Малке там появляться. Каждое появление Малки на стройке производило фурор среди персонала, и весь остальной день они ни о чем другом не говорили. Именно поэтому я считал, что ей там не место, а люди должны работать, а не разглядывать мою жену и не обсуждать ее. Малка, как крутой кипяток, выплескивала мне на голову свои страхи и боль, но я терпел, потому что с меня корона не свалится, а в паре кто-то должен выдерживать. Мне никогда не нравился обычай приводить молодую жену, как только старая переставала рожать, как будто в человеке важны только определенные органы, и как только эти органы отказывают, человек теряет всякую ценность. Кого могут воспитать такие забитые униженные существа. Если мы будем перенимать у арабов их ценности, то скатимся в такое же дерьмо, а о месте форпоста цивилизации в регионе можно будет забыть. Но это все отвлеченные материи, а лично для меня то, что Малка меня в этом обвиняла, было не самым приятным моментом. Я дождался конца ее истерики и рассказал, как было дело. Словно лопнула натянутая струна ее ярости, она протянула ко мне руки, как, бывало, Риша в детстве, когда попадала в незнакомое место, а изо рта вырвались какие-то странные звуки, имевшие мало общего с человеческой речью, нечто среднее между хрипом и писком. “Уже простил”, − сказал я и шагнул к ней. Я не собираюсь манипулировать женой при помощи чувства вины, это удел слабых и ничтожных людей. Чувствуя, как под моей ладонью сотрясается узкая, как у девочки, спина, я снова и снова повторял себе: слава Богу, ей хотя бы не все равно, где я и с кем. Сколько пар живет так – каждый своей жизнью и никто никому не мешает. И не хотят люди понять, что любовь, как ни крути, это взаимные обязательства и добровольные ограничения. Ее спина прогнулась у меня под ладонью, маленькие горячие руки уцепились за шею.