Кровь застучала у меня в висках, сквозь сверкающую паутину брильянтов я видел пару густо подведенных черных глаз, смотревших на меня с откровенным презрением. Так хотелось сорвать с нее никаб, надавать пощечин, повалить на диван – не для секса, нет, какой может быть секс с такой лилит – просто, чтобы слетело с нее это высокомерие, чтобы наконец до нее дошло, где она и кто здесь главный. Надо же додуматься – предлагать мне взятку, чтобы я перестал выполнять свой долг. Она просто привыкла, что за деньги перед ней любой прогнется – вопрос только в сумме. Избалованная девочка из дворца. Сейчас я ей устрою – мало не покажется.
Аккуратно, не касаясь ее рук, я взял ожерелье за оба конца и заговорил медленно − еще и потому, что это помогало восстановить нормальный темп дыхания.
− Тебе сказали неправду. Не все евреи готовы продавать свою страну и своих братьев. Я бы даже сказал, что таких среди нас, слава Богу, меньшинство. Во всяком случае, в этом доме таких нет.
С улыбкой я разжал пальцы и ожерелье мерцающей струей соскользнуло на пол. Я встал так, чтобы Эман не могла до него дотянуться, и обратился к Исмаэлю на иврите:
− Я не утверждаю, что хорошо знаю вашу культуру и образ жизни. Но мне кажется, что поведение вашей невестки нарушает все принятые у вас нормы. Она позволяет себе оскорблять собственного мужа и дерзить вам. Она считает себя лучше вас. Вы терпите нас уже скоро сорок лет как, а она не может вытерпеть пяти дней. Объясните же ей наконец, что она не может жить в Хевроне так, как будто это Париж или Рияд.
Носком ботинка я осторожно подтолкнул ожерелье к Эман, и оно тихо прошуршало по каменному полу. В этом месте не было ковра. Из-под никаба донесся клекот, не имеющий ничего общего ни с арабским, ни с английским языком, ни вообще с человеческой речью. Взгляд Исмаэля поверх голов женщин полоснул меня хуже любого ножа.
Выслушав мой рассказ, Эзра сделал следующее наблюдение:
− Да у нее с головой не в порядке.
Лучше бы он молчал и не пророчествовал так удачно.
Еще один цикл бдений на крыше и неспокойного сна. Поздно вечером мне опять предстояли диванные посиделки, на этот раз в компании Хазановича. Из всех рядовых он был самым умным и адекватным. На второй день мы с ним перешли в разговоре на имена вместо фамилий. Он потерял в теракте младшую сестру, и все силы у него уходили на то, чтобы не сорваться. Ему было тяжелее, чем Эзре, – все-таки восемнадцать лет, мальчишка совсем. Из всей десятки он один находил в этой обстановке время для ежедневных молитв и накладывания тфилин, чем раздражал других русских (насколько я понимал из их интонаций) и интриговал меня. Впрочем, я быстро нашел объяснение – у человека горе, травма, погибла сестра, если ритуалы ему помогают – на здоровье.
Телевизор был выключен впервые за несколько дней. Господи, до чего же хорошо. Я был готов выкинуть этот аппарат в окно, не для того даже, чтобы насолить хозяевам дома, просто чтобы он замолчал. Хазанович взял из угла свою гитару.
− Не возражаешь? Я тихо.
− Да нет, конечно.
Я не просто не возражал, более того – переливы гитары мне безумно нравились. В Меа Шеарим я такого не услышу.
− А про что песня?
Хазанович задумался.
− Сложно объяснить. Это же стихи. Лучше я тебе перевод напишу. И вообще хватит ля-ля. Я еще поучиться должен.
Я решил, что ослышался.
− То есть как это “поучиться”? Что, прямо здесь?
− Нет, я бы, конечно, предпочел поучиться у себя дома. А ты можешь устроить мне поездку домой, раз ты начальство.
− Я тебе дам “начальство”.
− Ты мне лучше с переводом помоги. У меня плохо с арамейским языком.
Почему бы нет? Кто из моих соучеников может похвастаться, что учил Талмуд в арабском доме, на арабском диване, да еще в компании баал-тшува из России?
Через сорок минут Хазанович начал сдавать. Он терял нить мысли, у него слипались глаза. Все-таки ему приходилось напрягаться куда сильнее, чем мне, с детства учившему Талмуд.
− Спи, − сказал я ему. – У меня все равно ни в одном глазу.
Он поблагодарил на иврите, затем, уже во сне, пробормотал что-то по-русски и отрубился.
Я сидел, пытаясь сообразить, какое сегодня число и приехала ли уже Малка. В гостинной было полутемно, только горел торшер над диваном. Вниз по лестнице с третьего этажа легко скользнула черная тень в развевающемся покрывале. Я вскочил и наставил на нее автомат. Хазановича решил пока не будить, слишком опасный коктейль они составят. С нее станется предложить ему какую-нибудь побрякушку за гибель сестры и тогда, во всяком случае на мой непросвещенный взгляд, он будет в полном праве проломить ей голову. Только вот жалко, что командование с нами вряд ли согласится.