А вот теперь пусть кто-нибудь попробует возразить.
− Капрал, а вам не кажется, что у вас тут силы не равные? – спросила защитница репродуктивных прав.
− Шрага, я тебе стул принес, – донеслось у меня из-за спины.
Господи, наконец можно снять вес с ноги.
− А я не утверждал, что они равные. И раз уж мы все здесь надолго застряли, то я хочу взглянуть на ваш паспорт.
− Это месть! Месть за то, что мы рассказываем миру о ваших преступлениях!
Формально международные наблюдатели находились в ведении гражданской полиции. Солдаты могли лишь проверять их на блокпостах на общих с арабами основаниях. Наказывать их за провокации, оскорбления, нарушения визового режима мы права не имели. Исходя из этого, на паспорта мы имели право только смотреть, но в руки не брать. Если наблюдатели не хотели задерживаться и им было нечего скрывать, они показывали нам паспорта без протестов. Надо сказать, что с полицией у нас, во всяком случае на этот счет, был полный “вась-вась”. Так было и на этот раз. Приехал микроавтобус с полицейскими, в том числе женщинами. Начальник наряда предложил директрисе Кордобы своих сотрудниц для личного обыска учениц. Не удостоив его ответом, она что-то сказала девочкам, и они как миленькие встали в очередь в металлоискатель. Все ясно, очередная демонстрация сопротивления оккупантам. Учеба может подождать.
Хазанович подошел к начальнику полицейского наряда и что-то сказал, пару раз кивнув на меня. Очевидно, начальник хотел знать, почему я сижу, как недопеченная хала в духовке, а весь блокпост должен вокруг меня бегать. Не сомневаюсь, Хазанович не пожалел красок для описания прыжка с семиэтажного дома на крышу шестиэтажного. Начальник наряда без лишних слов конфисковал паспорт у активистки, на которую Хазанович ему указал, и, не заглядывая, принес мне. Это был традиционный для Хеврона маленький ритуал между армией и полицией. Пусть в разной форме, но мы тут все израильтяне, и эти визитеры нам всем одинаково не нравятся.
Моя ладонь дрогнула от отвращения, как будто на нее положили живую многоножку. Паспорт был немецкий. Это… это я даже не знаю как назвать. Уничтожить нас в Европе им мало. Надо приехать сюда помогать нашим врагам добивать нас. А когда мы хоть сколько-то успешно сопротивляемся, то можно наконец сбросить личину, перестать притворяться, не делать больше скорбное лицо, а с удовольствием кричать на всех углах: вот посмотрите, во что евреи превратились, как только получили власть и оружие в руки. Но хотел бы я посмотреть в лицо чиновника, выдавшего визу этому существу. Пустить ее к нам, сюда, где ходят по улицам уцелевшие, где психушки забиты несчастными людьми, чьи души истерзаны этим кошмаром.
Я раскрыл паспорт. Мартина Кернмайер, 1982 года рождения. Ровесники, значит. Ладно, Мартина Кернмайер. Надеюсь, что ты будешь долго добираться до Германии и там долго добиваться нового паспорта. Я уже нашаривал зажигалку в кармане над ботинком, но тут мое внимание привлек штамп израильской въездной визы. Виза была просрочена на полтора месяца. Красота, лучше быть не может. Я поднял голову и насмешливо на нее посмотрел. Нашлась какая-то точка в пространстве, где пересеклись два взгляда. Одинаковые серые глаза и холод и ненависть с обеих сторон. Насколько человеческим, даже теплым казалось отсюда общение с Исмаэлем Идрисом и его семейством.
Начальник полицейского наряда понял, что я закончил с паспортом, и с нескрываемым удовольствием выслушал мой отчет. Ей тут же надели наручники и погрузили в полицейский микроавтобус. Коллеги-наблюдатели сверлили меня глазами, а я улыбался им сквозь боль и отвращение. Не надо смотреть на меня с ненавистью, дорогие мои. Надо уважать и соблюдать законы страны, куда вы приехали. Даже если это страна евреев. Я понимаю, что это тяжело, но придется.
Закончив наряд, я обнаружил у себя на телефоне сообщение из полиции. Кто-то все-таки начал искать Малку. И месяца не прошло. Не успел я перестать удивляться, что на такой серьезной работе сидит женщина, как последовал еще один шок. Детектив Розмари Коэн имела такую же нетипичную для Израиля внешность, как и Малка, но на этом их сходство заканчивалось. Малка вся искрилась и переливалась, всегда была со вкусом и безупречно одета, и при взгляде на ее лицо я каждый раз мысленно благословлял “сотворивший прекрасные создания… для наслаждения сынов человеческих”. Розмари не была уродлива, но выглядела так, как будто несколько лет просидела в плену в подвале. Лицо было не просто желтым, а желто-коричневым, как глина. Даже в бесформенных джинсах и растянутом свитере было видно, какая она худая – не изящная, как Малка, а именно худая до такой степени, что страшно было на нее смотреть. Коротко стриженые волосы. Мальчишка-подросток, а не женщина.