Мать и сбежавшиеся на шум соседи тоже уговаривали паренька признаться, но он упрямо молчал.
В конце концов соседи вырвали парня из рук озверевшего отца и поплескали ему водой в лицо, но паренек и тогда не проронил ни слова, лишь смотрел на всех оцепеневшим взглядом…
Отогнав от себя воспоминания, пастор заговорил снова.
— Вам ничего не будет, только скажите мне, — попробовал он еще раз уговорить перепуганных женщин, но те продолжали молчать.
Потеряв всякую надежду услышать от них что-либо, пастор начал убеждать их в том, что они не правы, а под конец призвал их спокойно поразмыслить над его словами и, самое главное, верить ему…
Но разве они поверят?
Окинув взглядом обеих женщин и нищенскую обстановку их жилища, он понял, что ничего от них не добьется.
Он молча стоял перед ними, как боец, вышедший на бой, но в самый последний момент вдруг заметивший, что вместо меча в руках он держит палку.
У двери послышались чьи-то шаги. Это вернулся домой Шандор. Не заметив никакой напряженности, он с упреком обратился к жене:
— Почему вы не пригласили святого отца в комнату? — И сам открыл дверь.
Обе женщины остались в кухне.
— Мы здесь как раз беседовали о том, — после короткого молчания начал Иштван, — что пора кончать говорить… об этом печальном случае… о несчастье, случившемся с вашей дочкой… Нужно покончить с этим делом.
— Людей нелегко успокоить… но они постепенно успокоятся…
Пастор рассказал о цели своего визита. Шандор молча и с подобающим почтением выслушал его.
— Бабы всегда так делают… Блоху примут за вола… — проговорил Шандор и через силу засмеялся.
— Но слух этот распускают не только женщины. Уже все в округе говорят об этом…
— Видите ли… Люди любят копаться в чужих бедах, чтобы своих не замечать. Сейчас о нас болтают, потом будут о других. Так уж водится.
Дальше, что бы пастор ни говорил, Шандор только кивал головой. Пастор видел, что и с Шандором он добился не большего результата, чем с женщинами. Иштван понял, что ему так и не удалось перебросить мостик к сердцам этих людей.
— Ну, значит, договорились, — сказал пастор и встал.
— Пишта, чем ты занимался? — спросила Эва плаксивым тоном, когда он вошел к ней в комнату. — Отец очень сердится.
— На меня? Я ничего плохого не сделал.
— Папа видел Бекшича, и тот рассказал, что ты был у него и разговаривал по поводу дочки Бакоша.
— Я у него не был. Я с ним случайно встретился на улице. А что плохого, если б я и зашел к нему?
— Доктор сказал, будто ты ему не веришь, будто ты сам способствуешь распространению этой сплетни.
— По правде говоря…
— Я знаю, тут может получиться недоразумение. Пойдем скорее к отцу, пока он не уехал на хутор.
Взяв Иштвана за руку, Эва потащила его в заднюю комнату.
— Вот я привела «преступника»! — со смехом сказала она отцу.
Хорват Берец как раз натягивал сапоги, собираясь ехать на хутор. Он недовольно буркнул что-то в ответ и на шутку дочери не улыбнулся.
— Я никогда не думал, что вы, святой отец, можете мне в чем-то не доверять, — тихо произнес Хорват, словно забыв о том, что со дня обручения дочери он перешел о пастором на «ты».
— Я ничего плохого не сделал, — как бы оправдываясь, сказал Иштван.
— А зачем вам понадобилось ходить к Бекшичу? Я бы вам сам рассказал, как все было, не соврал бы ни единым словом.
— Не ходил я к нему. Я его совершенно случайно встретил на улице…
Хорват не стал выслушивать пастора до конца и перебил его:
— Все это выглядит так, святой отец, будто вы собираетесь вести следствие. Бекшич тоже говорил со мной со странным выражением лица. И не только он… Насколько мне известно, об этом говорит уже полсела.
— Я не собирался делать вам никаких неприятностей. Наоборот, я хотел сделать лучше, хотел положить конец всем этим сплетням.
— Ничего с ними не нужно было делать! Такой уж у нас народ: поговорят-поговорят, а когда надоест — перестанут.
— Мне казалось, лучше объяснить людям, что…
— Однако зачем было интересоваться этим у доктора? Меня это оскорбляет! Этот старый бородатый козел заварил такую кашу, что не успеваешь расхлебывать…
— Я не верю, чтобы он это сделал. А я только поинтересовался, как все произошло. Просто хотел знать из первых уст, только и всего.
— Нечего этим людям что-либо объяснять! — выпалил рассерженно Хорват. Он так покраснел, что казалось, будто его вот-вот хватит кондрашка. — Ну и народ у нас! Паршивый и темный! Лишь бы только языками болтать. Пусть болтают, мне все равно. Зависть их съедает, если у кого на одни подштанники больше, чем у них. Они места себе не находят от зависти! Чертовы бедняки! Они не стоят сожаления! Ни один из них! Гадкие, грязные людишки!..