От кого он вообще впервые услышал про Спящего? И было ли это в самом деле важно? Почему именно этот листок остался здесь, а не болтался где-то в Городе, как все остальные записи Пятерки? И был ли он вообще здесь все эти годы?
– Разбудить его, – тихо повторил Немо последние слова из записи. Те отразились от стен легкой, но почти физически ощутимой вибрацией, а потом беззвучно ухнули вниз и впитались в ковер.
Бессмыслица.
Парень сдернул со своих мест оставшуюся пару подушек, встряхнул одеяло, снял простыню и даже перевернул матрас, но больше ничего не нашел. Ни записок, ни намеков, ни даже нарисованного в пыли смайлика.
У него в руках уже были все ответы – там, в папке под номером 887. Но он решил посмаковать момент, отложить ее изучение на потом, чтобы провести его в подобающей атмосфере и со всей торжественностью и вдумчивостью – а еще подальше от пронырливого носа Эрика Сая. И в итоге сейчас у него не осталось ничего, кроме неприятно царапающих воспоминаний о далеком прошлом и листка с размышлениями о несуществующем персонаже, который вполне мог оказаться всего лишь частью местного фольклора, утраченного за прошедшие годы.
Под горлом густо и горько плеснуло досадой, и Немо, не оборачиваясь на учиненный им разгром, выбрался из окна наружу. Пара прыжков – и вот он снова на соседней крыше.
Утро все продолжало разгораться, разгоняя по переулкам густой комковатый мрак. Со стороны так не выглядело, но солнце определенно уже взошло – парень видел его первые блекло-желтые проблески где-то в стороне завода.
Вторая мысль легко встроилась в логику первой: значит, Шай была там.
Они ведь так и не виделись с той злосчастной ссоры на кухне, и хотя с тех пор прошло едва ли больше суток, по ощущениям, все это приключилось просто невероятно давно. Немо с тех пор не возвращался домой и вполне допускал, что сестра тоже. Завод всегда был ее уютной гаванью, куда она сбегала от их размолвок. Помнится, накануне появления Эрика Сая они тоже о чем-то повздорили, но та ссора казалась мелочью по сравнению с тем, что случилось прошлой ночью.
Им всегда необыкновенно легко удавалось делать вид, что ничего не происходит – и что ничего не случилось. Проходило время, они оба остывали и словно откатывались к предыдущему сохранению: тому самому, где все было хорошо и никто еще не успел сказать или сделать что-то непоправимое. Но нужно признать, что в последний раз он перегнул палку. Был в крошечном шаге от того, чтобы перестать говорить или упрашивать и просто схватить ее, прижать к себе, невзирая на сопротивление, а дальше будь что будет. Интересно, поступи он так, сделай этот роковой последний шаг – может быть, им обоим уже стало бы легче? Она бы его отвергла, он принял и пережил это и… все просто бы закончилось.
Просто. Хах. Ничего на свете не было бы сложнее, чем пережить нечто подобное. Ведь в этом уродливом, перевернутом с ног на голову мире они были друг для друга единственной отдушиной. Перестать друг друга мучить означало бы также перестать спасать, лечить, оберегать и защищать. Стоило ли оно того? Имела ли свобода смысл, когда подразумевала, что вместо сердца у тебя будет дыра в груди? Ни боли, ни радости, ни отчаяния, ни надежды – ничего вообще.
Вот кем была для него Шай – всем и сразу. Потерять ее означало потерять слишком важную и ценную часть самого себя. И Немо по-прежнему не был к этому готов.
Парень все продолжал думать об этом, а ноги уже сами несли его к заводу и маленькое солнышко в его груди с каждым прыжком разгоралось все сильнее, как если бы на самом деле у него и правда по-настоящему никогда не было выбора.
Сквозь выбитые окна заброшенного цеха просачивался свет – приглушенный, робкий, распространяемый гирляндами небольших интерьерных фонариков. Шай как-то давно нашла их в одном из местных магазинчиков и потратила целый день, чтобы развесить все гирлянды по ржавеющим станкам и осыпающимся стенам. Ее брат тогда всерьез волновался, как бы наутро все ее усилия не пошли прахом, а Город не вернул фонарики на их законное место, но, к его удивлению, Создатель в тот раз пошел им навстречу и закрыл на эту маленькую вольность глаза. Именно после того случая Шайни и уверилась в своей исключительности и в том, что Город относится к ней иначе, чем к прочим. Немо с ней не спорил – ему было достаточно собственного неприятно скребущего под кожей чувства, что эти фонарики были не большей уступкой, чем пара живых цветов в камере смертника. И значили не больше того. Но разделить это чувство с сестрой и тем самым погасить восторженный огонек в ее радостных синих глазах показалось ему тогда неоправданно жестоким.