Эмоции были вредны. Более того – они были опасны, это он осознал, еще когда был мальчишкой. Его отец не любил, когда Эрик был эмоциональным. Он считал, что «нормальному парню» не полагается ни грустить, ни психовать. Любое отклонение от непроницаемо каменного выражения лица он называл девчачьей истерикой. А в тот день, когда застал десятилетнего сына плачущим над единственной оставшейся фотографией матери, впервые избил его до полусмерти. После этого Эрик твердо уяснил для себя – эмоции это удел слабых, а он должен быть тем, кто этой слабостью пользуется. Не наоборот. Никогда не наоборот.
Продолжая логическую цепочку, его мысли перекинулись к карманным часам, оставшимся в номере Отеля. Нельзя сказать, чтобы он удивился, увидев именно их на бархатной подушечке внутри открытой кем-то шкатулки. Может быть, только самую малость – просто потому что ожидал получить какую-нибудь другую вещицу Кайла. Табельное оружие или значок. Или ту мерзкую штуку, что была на нем в ночь его смерти – она, казалось, смотрелась бы там уместнее всего. Но часы тоже были достаточно символичны. В отличие от историй из кино, они не остановились, когда Кайл умер. Вполне себе продолжили тикать, и в этом Эрик видел какую-то особенно извращенную насмешку судьбы. Каким бы хорошим, выдающимся, даже в некотором роде великим ни был человек, после его смерти мир не остановится, а сам он через некоторое время будет забыт всеми, кроме самых близких, и последствия его поступков и решений останутся лишь следами на песке, которые постепенно смоет время.
Эрик ненавидел героев и тех, кто выбирал умереть за свои идеи вместо того, чтобы продолжать жить и бороться за них другими методами. Ведь всегда были другие методы, кроме очевидно самоубийственного решения идти напролом. Кайл мог сделать куда больше, если бы не оказался таким упрямцем и таким идеалистом. Его жертва ничего не стоила, она была совершенно бессмысленна, и единственное, что она изменила – притом изменила к худшему, – это жизни его семьи и тех, кому он был дорог.
«Ну вот разве стоило оно того? – промелькнуло у Эрика в голове, и он скривился, как от короткой вспышки боли. – Почему обязательно нужно было идти до конца и так все усложнять?»
Сквозь негромкую музыку, звучавшую в баре, донесся звук открывшейся двери, и мужчина невольно обернулся – до этого почти час никто не входил и не выходил, так что это маленькое событие не могло не привлечь его внимания. И хотя Эрик и ожидал увидеть знакомое лицо, но, прямо скажем, не совсем то, которое в итоге предстало его глазами.
– Что ты здесь делаешь? – негромко поинтересовался он, когда Мари опустилась на барный стульчик рядом с ним. Она была все в том же белом платье, но сегодня держала в руках дамскую сумочку – бледно-сиреневую с дурацким цветком поверх магнитной застежки.
Знаком подозвав бармена, чем-то занятого у другого конца стойки, девушка ответила:
– Управляющий сказал мне, что ты здесь. Я пришла увидеть тебя, Эрик. После того, что случилось вчера, я… переживала.
– Не стоило, – сдержанно отозвался тот, снова вернувшись взглядом к изучению собственного стакана.
– Вы… нашли то, что искали?
Разговаривать с Мари и тем более раскрывать перед ней душу мужчине совсем не хотелось, но перспектива встать и вернуться в свой пустой номер с улыбающейся ему со стены дважды мертвой Вероникой Данс прельщала еще меньше. Поэтому, сделав еще один глоток, он все же ответил:
– И да и нет. Мы нашли то, что могло бы помочь, но вот вынести это не смогли.
– Ты… поэтому сорвался? – осторожно предположила девушка. Ее постоянные паузы во фразах звучали так, будто ей приходилось набираться смелости буквально перед каждой следующей репликой. – Я… тоже хотела извиниться за свое поведение. Это было так по-детски, я знаю.
– Ага, – пожал плечами Эрик, давая ей право самой решить, с чем он согласился: с ее предположением о его нервном срыве или с извинениями. Или с этим недвусмысленным «тоже».
– Мне жаль, что… так вышло. Правда. Может быть, в следующий раз получится. – Ему показалось, что она хочет положить ладонь ему на плечо, но ее едва заметно дернувшаяся рука почти сразу расслабилась. – «Городской закат», пожалуйста. – Последнее было адресовано наконец подошедшему к ним бармену, и у Сая промелькнуло в голове, что такого названия коктейля он никогда раньше не слышал.