«Ну пойми же уже, я не та, кто тебе нужен. Ты влюблен в другую – ту, которой даже не существует. А я совсем другая. Я плохая, Немо, но ты слишком боишься посмотреть внимательнее, чтобы увидеть это», – шептала она про себя, сидя на кухне и слушая, как брат перемещается по квартире. Он зачем-то взял с собой две большие спортивные сумки, которые они вчера нашли в кладовой – девушка видела это, мельком поймав его отражение в кухонной двери, когда он выходил в подъезд.
Парень, как обычно, не просил о помощи – да даже о совете. Он что-то сам для себя решил, наметил какой-то очередной и наверняка безумный и опасный план и даже на секунду не задумался о том, чтобы с кем-то разделить ношу этих принятых решений. Шай не была для него напарником – ее и другом-то назвать можно было с трудом. В лучшем случае она была той, вернуться к кому Немо хотелось чуть больше, чем сгореть яростной вспышкой назло всем недругам. В худшем… В худшем – той, кем назвал ее Аполло в то утро на заводе: самозванкой. Той, кто занял чужое, не принадлежащее ей место. Той, из-за кого ее несчастный брат никак не может обрести покой.
– Я помогу тебе увидеть правду, Немо, – тихо, но уверенно проговорила Шай после того, как хлопнула входная дверь. – Когда ты будешь к этому готов, я направлю тебя, и мы найдем ее вместе.
Прижав сжатый кулак к груди, она прикрыла глаза и кивнула самой себе.
Они обязательно ее найдут.
Глава 25. В стеклянной клетке
Шай никогда не бывало скучно в одиночестве. Она всегда могла найти себе занятие, и, если одно дело ей надоедало, девушка просто переключалась на другое. Яркость и насыщенность собственного воображения в полной мере заменяли ей краски окружающего мира, и иногда, гуляя по Городу, девушка начинала находить нечто особенное и почти прекрасное даже в покореженном железе, осыпающемся камне и расползающемся повсюду разрушении. Да, эта красота была мрачной и жестокой, но даже она могла завораживать.
Шай видела в Городе то место, которое останется после – после людей и конца всего. Ведь этот конец рано или поздно обязан был наступить. Человечество, жившее где-то там, за пределами их крохотного стеклянного шарика, уже не раз и не два подходило к краю, останавливая себя лишь в последний момент. Мифы о неизбежном конце света были одними из самых популярных в культуре на протяжение всего ее существования. Все ждали конца, предрекали конец, молились на него и фантазировали о нем. Кто-то говорил, что после достойные будут жить в вечном блаженстве, тем самым перестав в принципе нуждаться во времени как в способе измерения собственного бытия. Другие предрекали начало нового большого цикла, в котором мы будем обречены вечно повторять самих себя. Третьи прогнозировали конец абсолютный – может быть даже, не только для человечества как вида, а для всей Вселенной целиком.
Шай же видела конец вот таким: тихим и безлюдным. Все осталось на своих местах – здания, улицы, фонари, машины, – но больше здесь никого не было. Люди, перекопав и застроив Землю, воздвигли рукотворный памятник самим себе, но когда их не станет, во что все это превратится? В чем смысл дорог, по которым никто не ездит? Домов, в которых никто не живет? Еды, которую никто не ест?
Если дерево падает там, где звуков его падения никто не услышит, значит ли это, что оно упало беззвучно?
Следуя этой логике, мир заканчивается тогда, когда заканчивается последнее разумное существо, способное его видеть и воспринимать. Ведь без того, кто может видеть, слышать и чувствовать, Вселенная становится не более реальной, чем набор нулей и единиц в программном коде – просто волны, просто частицы, просто вибрации. Лишь человек способен своим разумом создать из этого хаоса систему и разграничить одно от другого.
Шай любила вот такие мысленные эксперименты: берешь одну мысль и раскручиваешь ее, как моток пряжи, пока не доберешься до сердцевины. Порой рассуждения приводили ее к совсем уж неожиданным выводам, а порой лишь подтверждали то, что она интуитивно знала и так. Погруженная в свои мысли и фантазии, девушка могла часами бродить по Городу, не чувствуя ни усталости, ни скуки и фактически не замечая ничего вокруг себя.
Немо никогда особо не интересовался ее размышлениями – своей бессмысленностью и непрактичностью они вызывали у него плохо скрываемое раздражение. К чему думать о падающих деревьях и всерьез размышлять о существовании Вселенной за пределами восприятия человека, если это не ведет ни к каким конкретным выводам? Все равно что мешать ложкой воду в кастрюле – она от этого не станет чище или соленее, не закипит и не превратится в бульон. Ты просто потратишь время и силы без всякой пользы. Ее брат не понимал красоту абстракции – он был не из тех, кто способен просто смотреть на садящееся солнце и находить удовольствие в самом процессе созерцания. Ему была чужда ритуальность в любом ее виде и смысле, он предпочитал сразу переходить к сути и всегда жутко злился, если ему говорили, что так или этак поступать не принято.