Такова была участь всех заблудших – они застревали между миром живых и мертвых и толком не принадлежали ни тому, ни другому. Они сами не понимали, кого им слушаться и за кем идти – подчиняться ли Городу, как делали охотники, или до последнего пытаться сохранить то, что в них осталось человеческого. И Шай понимала эту мучительную раздвоенность, не принуждая Мари однозначно выбрать ту или иную сторону. Она с удовольствием слушала рассказы подруги о ее прежней жизни и с таким же удовольствием гуляла с ней по зазеркалью, ни разу ни словом, ни жестом не показав какой-либо неприязни или отвращения к тому, как та в эти моменты выглядела.
В первые годы Мари много говорила с ней о Шарле – своем муже, который остался в мире чужаков. Описывала его с восторженным придыханием, называя идеальным партнером, который любил ее так сильно, как никто другой не смог бы.
«Мы были очень счастливы, Шай, – мечтательно улыбаясь, говорила она. – Шарль был таким внимательным и чутким, таким заботливым и нежным. Мы могли часами просто сидеть друг напротив друга и разговаривать. А иногда даже молчать! Просто смотреть, знать, что мы есть друг у друга и все – этого уже было достаточно».
Шайни сложно было представить, как может существовать и на что вообще похожа подобного рода любовь. По словам Мари, Шарль угадывал все ее мысли и желания, знал, когда ей грустно, а когда хочется танцевать от счастья, и умел подстроиться под оба эти настроения. А еще постоянно делал ей маленькие сюрпризы: то клал трогательную записку в карман ее пальто, то вдруг встречал с цветами после работы, то спонтанно устраивал им пикник в парке посреди рабочего дня. Он каждый день напоминал своей жене о том, насколько она любима и драгоценна, и весь их брак от первого до последнего дня был настолько близок к совершенству, насколько это вообще было возможно.
Мари часто плакала, когда говорила о нем, и подруга, не зная, как ее утешить, неловко гладила девушку по плечу, говоря какие-то бессмысленные и заезженные фразы о том, что нужно концентрироваться на хорошем: на том, что он, такой прекрасный, все же был в ее жизни, а не на том, что больше его там нет. Это не особо помогало, но, кажется, Мари все равно была ей благодарна – хотя бы за попытки.
С годами же девушка стала вспоминать и говорить о Шарле все реже, и Шай оставалось только догадываться, что было тому причиной: затянувшаяся ли рана от разлуки или то, что Мари просто стала о нем забывать – как и о многом другом из своей прошлой жизни. Так или иначе, Шайни видела в таком забвении только благо, а потому не пыталась задать подруге прямой вопрос о том, что творилось у нее в душе.
Но вот то, что творилось с Мари сейчас, абсолютно точно не было никаким благом. Напротив – с девушкой случилось нечто ужасное, Шай чувствовала это, и дурное предчувствие заставляло ее все больше ускорять шаг, пока наконец девушка не сорвалась на бег.
– Мари!..
Она так резко дернула дверь магазинчика на себя, что, кажется, едва не оторвала дверную ручку. Внутри царил привычный полумрак, размноженный бесчисленными зеркалами и блекло-голубыми ломтями пойманный в их холодном стекле – и тишина. Непривычная и пугающая.
Первым делом Шай метнулась к уютному закутку в углу торгового зала, где они с подругой обычно пили чай – или иногда что-то погорячее, – но никого там не обнаружила. В зеркалах тоже отражалось лишь ее напуганное веснушчатое лицо, как бы она ни пыталась поймать там взглядом кого-то еще. Осмотрев все помещение и не найдя никаких следов Мари, девушка прошла в подсобку, ощущая, как тревога в ее груди свернулась в тугой набухший комок. И только там ее поиски наконец-то увенчались успехом.
Только вот встретила Шайни совсем не того человека, которого надеялась.
Судя по всему, Аполло уже некоторое время был в курсе того, что в магазине посторонние – впрочем, это и неудивительно, ведь она совсем не пыталась скрыть свое присутствие – и потому когда Шай переступила порог подсобки, то буквально в эту же секунду встретилась с ним взглядом.
Ключник стоял спиной к рабочему столу Мари, сложив руки на груди и чуть склонив голову набок. Выглядел, по своему обыкновению, с иголочки, но вот тени под его глазами стали глубже, а на фарфорово гладком лице как будто бы проступили первые морщины.