Фокусник меж тем добавил, поднимаясь с табурета:
– В общем я сообщу тебе, как что узнаю. И… не думаю, что тебе стоит всерьез переживать о нем. Он почти наверняка в порядке. Это же Немо в конце концов. Твой брат неубиваемый, как таракан, и не из таких передряг выбирался. Я пришлю Бину тебя проверить ближе к вечеру, идет?
– Это необязательно, – отстраненно и уже думая совсем о другом, покачала головой Шай. – Я буду в порядке.
– Просто выполняю свой дружеский долг, – приподнял с головы цилиндр Ури. – Поливаю цветы, кормлю кошку, убеждаюсь, что самое ценное сокровище моего лучшего друга не натворит глупостей в его отсутствие.
Спорить с ним, очевидно, было бесполезно, и девушка сдалась. К тому же, прежде чем действовать дальше, ей нужно было хорошенько все обдумать.
Что, если Ури прав и Немо в самом деле… изменился? Разве не к этому она и стремилась? И разве не поэтому изначально отказалась помогать Аполло? Ключник хотел, чтобы она единомоментно обрушила всю тяжесть правды на неподготовленную голову своего брата, а вот Шай считала, что тот должен до всего дойти сам – и только в таком случае эта самая правда его исцелит, а не убьет на месте. И потому она долгое время пыталась придумать, как корректнее начать этот разговор и как подготовить для него почву: настроить Немо на принятие и смирение, к которым он в принципе никогда не был склонен. Как помочь, не навредив. Но вдруг в своей тревоге за брата она хватила лишку? И не заметила очевидного: на самом деле он уже готов. Просто сама Шайни проморгала тот момент, когда это случилось.
Ведь, говоря по правде, парень далеко не всегда был таким, как сейчас. Да, она успела об этом позабыть, потому что к хорошему быстро привыкаешь, но на самом деле значительную часть их совместной жизни Немо казался ей начисто лишенным любых человеческих эмоций, кроме холодного любопытства, с которым он тыкал в слабые места попадавших ему в руки чужаков. Его улыбка всегда была жестокой и самодовольной, а все его действия были направлены лишь на удовлетворение его собственных потребностей и желаний. Он жил исключительно сегодняшним днем, не задумываясь о будущем и не рефлексируя о прошлом. Был одним из самых безжалостных и жадных до чужих страданий хищников Города, встреча с которым не предвещала чужакам ничего, кроме страха, боли и унижения.
Но потом, без каких-либо явных на то причин или поводов, он стал вести себя иначе. У него неожиданно появились вопросы к Городу и к тому, что, почему и для чего здесь вообще происходит. И как-то вдруг, начав это все как одну большую авантюру от скуки, они с Ури принялись искать способы выбраться. Пытались вырыть подкоп, запрыгнуть на поющих мальчиков, с которых их сбросило, как с электрозабора, найти путь в Обелиск – без всякого результата, но с ощутимо разгорающимся упорством и намерением дойти до конца.
А еще брат начал смотреть иначе на нее саму.
Очень долго они жили просто как соседи: Немо не обижал, но и не особо баловал девушку. Просто позволял ей находиться рядом, тем самым давая понять всем прочим, что Шай под его защитой. Но вот в какой-то момент его взгляд стал задерживаться на ней дольше обычного, а в глазах появилось незнакомое ей выражение – поначалу задумчивость и как будто неожиданный для него самого вопрос, а затем все более явный и недвусмысленный интерес.
Сперва Шайни была этому даже рада: на какое-то время, которое она сейчас вспоминала как лучшее в их совместной жизни, очевидное равнодушие парня сменилось трогательной заботой, в которой она купалась, как в теплом молоке. Он приносил ей вкусности со всего Города, укрывал перед сном и постоянно обнимал, как если бы внезапно осознав, что вообще умеет это делать. На несколько лет они превратились в почти идеальную семью, и Шай, убаюканная этой внезапной нежностью и домашним уютом, и думать забыла о том, что когда-то было иначе. Собственно, именно в тот период она и начала звать его братом. Тем, кем искренне тогда считала.
Только вот объятия Немо постепенно становились все крепче, а его руки все чаще оказывались там, где им быть не полагалось. То, что девушка долгое время легкомысленно считала исключительно платонической, родственной любовью, оказалось чем-то совсем иным – куда более требовательным, жестоким и беспощадным к ним обоим. Оно медленно затопило их размеренную и устоявшуюся жизнь, исподволь разрушив все, чем они смогли стать друг для друга. А еще заставило Шай чувствовать себя неблагодарной предательницей лишь за то, что она так и не смогла ответить взаимностью.