Но что, если предположение Ури было верным и все это – звенья одной цепи? Желание выбраться, что снедало ее брата, и его темная безжалостная страсть, что сжигала их обоих? И если так, то, может, им не нужно отрицать ее и пытаться подавить? Может быть, именно в ней и кроются все те ответы, к которым Немо следовало прийти? И именно это Аполло имел в виду, говоря, что только Шай способна помочь ему?
«Да вот только какая теперь разница? – промелькнуло у нее в голове. – Кому нужны все твои озарения и догадки теперь? Что, если уже слишком поздно?»
Шай не хотела думать об этом снова, но уже не могла себя остановить: мысли ее вновь обратились к произошедшему на темной половине, в кровь разрывая только-только унявшуюся тревогу.
Что же там произошло? Почему Ури сказал, что Эрик остался на территории охотников добровольно? Он присоединился к ним? Как так вообще могло получиться? Что такого они ему предложили? Дело ведь было в оружии, верно? Они отказались отдавать ему пистолет, если он не останется с ними? А Немо? Он бы ни за что такое не одобрил. Это значит… Но ведь они не могли ему навредить, правда? Никто бы не смог навредить ее брату!
Кроме чужака и его оружия.
Девушка отвергла эту мысль, еще толком не успев озвучить ее в собственных мыслях. Нет, если бы Немо… если бы с ним что-то случилось, Мари бы так и сказала. Мари же не стала бы врать? Они же подруги, они всегда друг другу помогают и…
Да вот только это не так. Она первой отказала Мари в помощи, когда та больше всего в ней нуждалась. Она предпочла подруге брата. А что, если та затаила обиду? Если решила отомстить и скрыла нечто важное?
Что, если Немо в серьезной беде? И это она виновата в том, что помощь не подоспеет вовремя?
Шай не осознала, как покинула квартиру и спустилась на улицу – не была даже уверена, воспользовалась ли для этого окном или лестницей. Как будто бы кто-то просто щелчком переключил фоновую картинку, и вот она уже идет вдоль дороги, а ноги сами ведут ее в то единственное место, где ей совершенно точно помогут.
Это было похоже на гипноз, на трансовое состояние, в котором она едва могла контролировать свой рассудок, не говоря уже о физическом теле. Как будто кто-то вел ее за руку. Нет, даже не так – как будто кто-то влез к ней в голову, заняв место за центральным пультом управления. Да, с ней такое иногда случалось, особенно когда эмоции перехлестывали через край, но сейчас вмешательство было слишком очевидным, слишком назойливым, слишком… инородным. И все же сопротивляться ему не хотелось. Отчаяние это говорило в ней или интуиция, но покоряться было куда легче и приятнее, чем упрямиться. Это не было такой уж большой жертвой, и Немо обязательно поймет, почему она так поступила. Она заварила эту кашу, и ей же ее расхлебывать. Ведь если бы она согласилась еще тогда, то, может, брат бы и вовсе не оказался на темной половине. Если бы только она рассказала ему всю правду и перестала притворяться той, кем она не является. Все могло быть иначе, нужно было только…
Взгляд девушки зацепился за плакат на стенде, и ее тело мотнуло назад, как если бы его действительно поймали на крючок. Плакат был свежий, как будто наклеенный всего пару часов назад, слишком яркий и чистый для этой части Города – для любой части Города, если уж говорить откровенно. И будь она проклята, если уже не видела это изображение раньше. Снова номер отеля, снова взгляд как будто из-за угла, но ракурс… ракурс фото немного изменился, словно фотограф сделал полшага вперед. И теперь Шай видела не только изгиб матраса, проседающего под кем-то, но и небольшую часть тела лежавшего на нем – то ли бок, то ли бедро. Тени падали так, что сказать наверняка не получалось.
От плаката по-прежнему веяло жутью. Не той жутью, что внушали некоторые обитатели Города и от которой, казалось бы, можно спрятаться под одеялом. А той, которая прокрадется за тобой под это самое одеяло и останется там, пока ты заживо гниешь во мраке.
– Хватит! – вскрикнула Шай, с ненавистью дернув тонкую бумагу на себя и разорвав ее на несколько полос. – Прекрати! Зачем ты это делаешь?
Город ей не ответил. Он, как и всегда, молча взирал на происходящее откуда-то сверху – с блистающей вершины своего Обелиска, – оставляя за своими подопечными право самим определять смысл и причины Его поступков.