Несколько дней спустя они встретились в участке, где он взял ее показания по делу. Это оказалось… нелегко. Куда сложнее, чем он мог себе вообразить. Слушая о том, как неизвестный водитель, в машину которого она имела глупость сесть, сперва избил, а потом изнасиловал ее, он с большим трудом заставлял себя концентрироваться на фактах и задавать уточняющие вопросы. Его постоянно сносило куда-то в сторону, и Сай оказывался в плену собственного воображения. Если бы не отцовская выучка, если бы не годами отрабатывавшийся навык скрывать свои эмоции, он бы мог вылететь из полиции в тот же самый день за свой чудовищный непрофессионализм.
Но кто бы знал, каких трудов ему стоило сохранять бесстрастное выражение лица и не просить пострадавшую дважды повторить то, что он хотел услышать произнесенным вслух еще раз. В тот вечер, после опроса, он впервые в жизни снял проститутку – нашел ее номер в личном деле, хранящемся в участке. Она пыталась отказаться, говорила, что сейчас не в состоянии работать после того, как сожитель едва не отправил ее на больничную койку, но Сай заплатил ей вдвое именно для того, чтобы она пришла к нему такой. Он смотрел на ее синяки и кровоподтеки, сжимал их пальцами и дурел от того, как она шипит, стонет и извивается под ним.
С Лиззи они виделись еще несколько раз, и каждый из них был для него мучительным испытанием. Но хуже всего было то, что она чувствовала это. Не понимала разумом, потому что вряд ли ее затуманенный веществами, вечным недосыпом и жалостью к себе разум способен был строить такие изощренные логические цепочки, но чувствовала – своим темным звериным существом. И не стеснялась провоцировать его. Однажды заявилась для уточнения показаний с разбитой и плохо зажившей губой. Прямо в середине их разговора содрала зубами корочку с ранки, а потом слизывала выступавшие капельки крови. Она знала, что он смотрит, а он не мог не смотреть и не думать о том, кто и почему сделал это с ней. Ему хотелось спросить, он почти спросил, но что-то удержало его. Быть может, инстинкт самосохранения. Ведь если бы Лиззи рассказала – а она бы рассказала, сомневаться не приходилось, – он мог бы наброситься на нее прямо в комнате для допросов.
Именно тогда Эрик необыкновенно отчетливо понял, что больше не может оставаться в убойном отделе, потому что это становится опасным для его карьеры. В следующий раз он не будет скрупулезно выискивать нужный номер телефона в их огромной базе данных, чтобы донести сжирающий его изнутри пожар для номера заштатного мотеля. Он просто догонит кого-то вроде Лиззи на парковке, заломает ей руку за спину и затем в точности повторит все то, что только что услышал и записал с ее слов. И это станет концом всего – всего, ради чего он зашел так далеко, используя все возможные способы достижения поставленной цели.
Тогда все обошлось. Эрик подал запрос на перевод, а дело Лиззи передали другому. В последний раз они виделись, когда полиции удалось найти подозреваемого и ей нужно было опознать его.
– Вы уверены, что это он? – спросил тогда Сай, когда она указала на одну из нескольких разложенных перед ней фотографий.
– Да, офицер, я совершенно уверена, – подтвердила девушка. – Я до сих пор помню его в себе.
Он ей не поверил. Хотя бы потому что с тех пор внутри Лиззи совершенно точно побывало еще с десяток других членов – отчего-то он был почти в этом уверен. Она была насквозь порочна, а еще живуча и непробиваема, как и положено любому паразиту. Но урода, на которого она указала, арестовали, и дело было официально передано в суд.
Тогда Эрик так и не смог для себя ответить на вопрос, чем же Лиззи была такой особенной. Не захотел копаться в той роящейся в его душе тьме, которую она пробудила. В этой девушке было слишком много того, с чем он не мог справиться, и Сая это категорически не устраивало. Он как будто подошел вплотную к бездне, из которой на него смотрело чудовище. И если бы он тоже на него посмотрел, дороги назад бы просто не было.
Но потом его перевели в наркоконтроль, где он встретил Кайла, и все изменилось. Новый напарник, сам того не осознавая, оттащил Эрика от его бездны и заглушил вой чудовищ в его душе. Лиззи превратилась в невнятного призрака прошлого, исчезла, стерлась, как стерлось до нее лицо Вероники Данс. Благодаря Кайлу, он понял, что можно жить иначе – можно думать иначе. И на какое-то время позволил себе с головой уйти в эту сладкую иллюзию, поверить, что мир, в котором все они жили, еще не прогнил до основания и в нем осталось место для надежды.