– С какой стати я должен был тебе что-то говорить? – как будто даже удивился Аполло, наблюдая за тем, как парень без особого пиетета запихивает доверенную ему ценную вещь в свою сумку.
– И действительно, – закатил глаза тот. – А с этой штукой чего? Разве Город обычно не сам… расставляет все положенные декорации?
– Некоторые вещи слишком деликатны, чтобы пустить все на самотек, – пожал плечами ключник, поднимаясь из-за стола и небрежно стряхивая какую-то едва заметную пылинку со своего жемчужно-серого атласного жилета. – Думаю, Он хотел быть уверен, что все будет исполнено в лучшем виде. Это важно.
– И поэтому ты доверил ее мне? – многозначительно поднял брови Немо. – Не чуешь… некоторой логической несостыковки?
– Нет, – ничуть не смутился Аполло. – Тебе полезно иногда вспоминать о том, что ты один из нас. И вносишь в происходящее не только хаос, но и свою полезную лепту.
– Полезную Большому Папочке, ты имел в виду? – парень не сдержал сарказма.
– Как и все мы, – подтвердил ключник и отвернулся к стеллажам, давая понять, что разговор окончен.
И хотя у Немо на языке вертелся еще с десяток едких комментариев по этому поводу, он предпочел оставить их при себе. С Аполло следовало быть осторожным. Тот мог сколько угодно притворяться таким же, как все остальные обитатели Города, да вот только не нужно было обладать лисьими инстинктами, чтобы почуять здесь запах откровенной лажи. В конце концов, ключник был единственным, кто за пределами Отеля носил начищенные ботинки и не опасался задерживаться на улицах после заката. А еще всегда знал больше, чем остальные, и не нуждался в посредниках и подсказках, которые бы говорили ему, что следует делать. Словно вышколенный секретарь большого начальства, который за долгие годы службы привык угадывать пожелания шефа даже не по словам, а по мимике и интонации.
Что ж, наверное, даже Божества имели привычку заводить себе любимчиков.
– Как дела у Шайни?
Вопрос остановил Немо буквально на пороге, мгновенно выбив все предыдущие мысли из головы и заставив напрячься. Парень обернулся через плечо и, смерив мгновенно вспыхнувшим взглядом все такую же ровную спину Аполло, хмуро уточнил:
– А какое тебе дело до моей сестры?
– Никакого, – усмехнулся тот, и впервые за все время их разговора в его голосе прорезались неподдельные эмоции. Эмоции, которые Немо совсем не понравились. – Простая вежливость.
– Ну раз никакого, то и не суй свой нос, куда не следует, – огрызнулся тот, даже не пытаясь сгладить полыхнувшую в голосе агрессию.
– Кто бы говорил, – коротко хмыкнул Аполло, чуть склонив голову, и Немо был почти уверен, что стоящий к нему спиной ключник улыбается. Это осознание наждачкой проехалось по коже, заставив до побелевших костяшек сжать ремешок сумки, наискосок пересекающий его грудь.
Самодовольный хлыщ планировал это с самого начала – пройтись по больному в последний момент, небрежно и мимоходом, но отлично осознавая, что он делает и для чего.
– Я вот даже умудрился подзабыть, чем же ты меня так бесишь, но спасибо, что напомнил, – бросил Немо напоследок, а потом от души хлопнул входной дверью, искренне надеясь, что ему удалось пустить по ее стеклу хоть пару трещин.
Оказавшись снаружи и убедившись, что к лавке не сползлось никакой гадости, пока он был внутри, парень с места сорвался на бег. Развив достаточную скорость, оттолкнулся от влажного асфальта, тенью метнулся к стене и, едва касаясь выступов раздробленных кирпичей, взлетел по ней вверх. Почти добравшись до карниза, перепрыгнул на погнутый фонарь, испускавший бледный, точно предсмертный свет. Зацепился двумя руками за его кронштейн, подтянулся выше, а через мгновение уже сидел на покореженной вывеске давно закрытой мясной лавки, из которой, тем не менее, все еще душно и тяжело пахло разложением и гнилью.
Сумка со шкатулкой неприятно постукивала на спине, и Немо, поморщившись, уже представил себе пару живописных синяков на пояснице, которыми обернется подобного рода пробежка. Но ему не нравилось слишком долго быть внизу в это время суток. По утрам Город словно выпускал накопленные за ночь нечистоты, и те струились вдоль дорог склизким туманом – если наклониться поближе, почти наверняка почувствуешь запах лекарств умирающей старухи или густой пенистой рвоты передознувшегося наркомана. К полудню обычно становилось лучше, но утром – утром всегда было тяжело.