На словах «чего я хочу» у него снова что-то тяжело и горячо сжалось в животе – а потом покатилось по пищеводу вверх, мучительно застряв под горлом. Он почувствовал, что его мутит. Окружающее пространство начало расплываться по краям, словно в расфокусе, а пурпурный цвет покрывала, на котором лежала охотница, наоборот, стал казаться невероятно, неестественно ярким. Как под ЛСД.
Не к месту он вспомнил о ее бедрах под своими пальцами. Кожа была плотной и упругой, а тело – горячим. Куда горячее его собственного, словно у женщины был жар. И там внизу – господи, там внизу она была восхитительна. Все ее тело представляло собой одно сплошное совершенство в самом гротескном, кричащем и бесстыжем его проявлении. По нему, как по слоям почвы, можно было считать всю его историю.
Самые гладкие и хорошо затянувшиеся шрамы покрывали ее шею, плечи и верхнюю часть груди. Они, очевидно, были оставлены ей еще при жизни – при жизни в его мире, откуда Крисси попала сюда много лет назад. Другие, тоже зажившие, но более свежие, она, скорее всего, получила уже здесь, пока проходила то, что Аполло назвал путем испытаний. И наконец третьи – те, что уже не кровоточили, но и не заживали, – женщина приобрела, став охотницей. Этот вид ран был ему особенно хорошо знаком: они появлялись уже после смерти, когда сердце переставало качать кровь по венам.
И тем не менее, жестоко убитая дважды, Крисси прямо сейчас смеялась ему в лицо. Не жаловалась, не билась в истерике, не пыталась взывать к возмездию или перекладывать на него ответственность за свои проблемы. Нет, она, как и Лиззи, знала, что ему нравится смотреть на нее. И не стеснялась демонстрировать впечатавшуюся в ее тело чужую жестокость.
– И вот зачем ты без всякой нужды все усложняешь? – с досадой выдохнул Эрик, подходя к ней ближе.
– О, мне так не кажется. Ты хорош, чужак. Ты чертовски хорош, и даже не догадываешься насколько. – Когда он приблизился почти вплотную, женщина села и теперь смотрела на него снизу вверх. – Я чувствую эту боль в твоей душе. Чувствую, как ты тщетно бьешься в ее силках, но никак не можешь найти выход. Не можешь найти ответ на вопрос, что так мучает тебя. – Ее пальцы с черными ногтями вспорхнули к его лицу и чуть царапнули подбородок. – Она переполняет и душит тебя, выступает пóтом на твоей коже и переполняет твои сны. Ты хочешь знать, простил ли он тебя. Хочешь знать, не считает ли тебя виноватым, потому что эта мысль для тебя невыносима. Ты ведь за этим пришел в Город, Эрик?
Скрипнув зубами, он схватил ее за волосы – или точнее за то, что их сейчас заменяло. Ее слова кислотой разъедали его изнутри, и в то же время ее вкрадчивый шепчущий голос гипнотизировал и полностью лишал его воли к сопротивлению.
Ему не нужно было прощение Кайла. Он и так знал, что ни в чем не был виноват. У него просто не было возможности поступить иначе и предотвратить неизбежное. Что за гребаные игры разума? Разве порядочному мозгоправу не полагается, наоборот, внушать пациенту мысль, что прошлому место в прошлом? Он не забыл Кайла, он довел до конца их общее дело, он поступил правильно! К чему все это?
– Я хочу мое оружие, – повторил Сай, приложив недюжинное усилие, чтобы его голос прозвучал твердо.
– Нет, – ухмыльнулась охотница, а ее рука сползла ниже, миновав его майку и улегшись на ремне. – Ты хочешь не этого, и мы оба это знаем.
В его голове сделалось совсем горячо и мутно. Запах нагретого металла и застоявшейся дождевой воды щекотал ноздри, а его взгляд теперь уже совершенно не мог оторваться от шеи и плеч его собеседницы, покрытых толстыми кривыми шрамами – такими, которые обычно остаются после ударов ножом.
По лицу и шее обычно били те, кого вела страсть – личная ненависть и ярость, питаемая глубокими чувствами. Ее убил приревновавший любовник? Обманутый муж? Лучшая подруга, узнавшая, что она увела ее парня? За какое такое преступление Крисси попала в Город и с чем не смогла справиться, присоединившись к стае теряющего человеческий облик зверья?
Все это вдруг стало неважно. Потому что в тот самый момент Эрик вдруг осознал, что Крисси права. Он действительно хотел совсем не того, что было ему нужно. Хотел так сильно, что не мог думать вообще ни о чем другом.