Ей совсем не понравилось выражение его лица, пока он говорил все это – слишком серьезное, слишком опечаленное, слишком… искреннее. Ури никогда не грустил и не радовался всерьез, его эмоции всегда были частью шоу, и она давно к этому привыкла, а потому не позволяла им ни ранить, ни радовать себя. Что бы фокусник ни говорил и ни делал, какими бы глазами не смотрел на нее, все это было игрой – и иногда она позволяла себе в нее включиться. И порой погружалась так глубоко, что начинала тонуть и задыхаться в этих блестках, конфетти и серпантине.
Но сейчас все было иначе. Сейчас в смотревших на нее разноцветных глазах не было ни насмешки, ни издевки, ни провокации. Как если бы пусть и всего на несколько секунд, но Ури впервые за долгое время приоткрыл полог своего шатра, пуская ее в его темное пыльное нутро.
– Но мы же не обязаны идти за ним, правда? – с уже совершенно неприкрытой и ненаигранной тоской протянула Бина. Потом обхватила ладонями лицо своего обожаемого фокусника и притянула ближе к себе. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы уткнуться лбом в его лоб, и она услышала мягкий звук, с которым скатился на посыпанную опилками арену его цилиндр. – Мы можем остаться здесь. Ты и я, Ури. Как было всегда. Как было до и будет после. Пожалуйста, останься со мной. Тебе не нужно идти за ним.
– О, моя бедная девочка, – неожиданно мягко произнес тот, обнимая ее за талию и чуть приподнимая над полом. – Только не смей мне говорить, что мои иллюзии настолько тебя запутали, что ты начала им верить.
Девушка улыбнулась – слабо, через силу, словно признавая свой самый тяжкий грех.
– А как я могла им не поверить, папочка? Они же так хороши. Они так хороши…
Он видел слезинки, зависшие на ее ресницах – сверкающие маленькие шарики, переливающиеся россыпью мелких блесток внутри. Чувствовал, как она дрожит в его руках, и от этого ему было больно.
Ури никогда не целовал Бину по-настоящему. Даже во время их игр, когда оба полностью отдавались своим желаниям, он мог поцеловать ее в лоб, в шею, в грудь, куда угодно, но только не в губы. Как будто именно этот жест означал бы что-то… серьезное. Что-то, чему в жизни беспечного трюкача просто не могло быть места. Потому что он понятия не имел, кем станет хозяин цирка, если ему придется снять с себя грим и костюм.
– Будь осторожна, моя грация, – наконец произнес он, смахнув пальцами слезы, все же пролившиеся на ее бледные припудренные щеки. – Когда фейерверки гаснут, после них остается только пепел. Я не хочу, чтобы ты погасла. Поэтому лети только вверх, договорились? И не смотри назад.
– Но я…
– Ш-ш-ш, – он покачал головой, приложив палец к ее губам. – Сейчас не время. У папочки много дел, ты же понимаешь?
Бина кивнула – неохотно и не сразу. Тогда на его лице снова заиграла залихватская улыбка, и он отступил назад. Поднял с арены свой цилиндр и демонстративно поправил перчатки на руках.
– Будь умницей и не скучай. Я скоро вернусь.
Говоря это, Ури нисколько не лукавил – в его планы и в самом деле не входило задерживаться в Отеле дольше того времени, что было необходимо для передачи сообщения.
С Карлом они особо не ладили, ведь тот был его полной противоположностью. Да что там – весь его Отель был буквально средоточием порядка в противовес цирку. В нем все было настолько выверено и отлажено, что даже призраки с их памятью длиной в три секунды появлялись и исчезали строго по часам в строго определенных местах.
И в то же время Ури испытывал к старику своего рода уважение. В конце концов, тот был хранителем историй – того единственного, что оставалось после чужаков, когда те, не справившись с задачей, просто растворялись в путанице городских улиц. Только Карл – возможно, за исключением Троих из Обелиска – знал точно, сколько людей пришло в Город и сколько его покинуло. А также что стало с теми, кому этого сделать не удалось. Архив мог содержать данные сухой статистики, но для Карла все его посетители были не просто набором букв и цифр на бумаге, но живыми воспоминаниями, каждым из которых он легко мог поделиться, найдись у него благодарный слушатель.
И, как ни странно, когда-то давно Ури был именно таким слушателем. Когда все только начиналось, он иногда по несколько часов просиживал в баре Отеля – наливал хозяину его любимый шерри с коньяком и, протирая стойку, с головой погружался в чужие истории. Выпив пару бокалов, Карл становился особенно говорливым, даже вдохновенным. Ури всегда испытывал смешанные чувства от того, с какой неподдельной заботой и уважением тот отзывался о своих постояльцах – по крайней мере, до тех пор, пока они тем или иными образом не выселялись из Отеля. Он замечал мелочи, на которые сам фокусник никогда бы не обратил внимания: во сколько человек засыпает, что читает, смотрит или слушает перед сном, сколько секунд чистит зубы и что заказывает на завтрак. Оставляет ли еду на тарелке, заправляет ли за собой кровать, вытирается ли каждый раз новым полотенцем или его вполне устраивает одно и то же на протяжении нескольких дней.