– И ничего не крива, папочка, – засмеялась в полумраке какая-то девушка. Ее голос был нежным, певучим, сладким, как сахарная вата, и, может быть, поэтому у парня в толстовке вдруг сразу сделался какой-то придурковатый вид. – Таких красавчиков еще поискать надо, ну разве я не права?
Она скользнула к нему слева, по-хозяйски обвив его руку своими и прижавшись так близко, что он наверняка ощутил ее обнаженное, налитое упругой сочностью тело под тонкой тканью трико с блестками. По крайней мере, это бы объяснило совершенно дурной румянец, в тот момент вспыхнувший на его щеках.
– Как бы там ни было, а мы рады гостям, – проговорил хозяин цирка, тоже подойдя ближе и поигрывая зажатой в руке черной лакированной тростью. – Как звать?
– Никак, – заторможенно отозвался парень, все еще с открытым ртом залипающий на симпатичную светловолосую циркачку, которая ластилась к нему совершенно бесстыдно, как соскучившаяся по ласке кошка.
– Никак? Вот этот родители над тобой посмеялись, – хохотнул тот. – Интересно. Дорогая, не подготовишь место для нашего господина Никак?
– Конечно, папочка, – проурчала та, напоследок проведя пальчиком по скуле окончательно поплывшего парня и после упорхнув обратно в темноту.
– Не передать словами, как я счастлив, что наконец-то смогу с кем-то поделиться своим искусством! – с несколько неуместным патетическим надрывом воскликнул хозяин цирка, по-свойски обхватив своего гостя за плечи и потащив за собой. – Вот так строишь, строишь, а ради кого? Что вообще такое артист без своих зрителей? Вот ты мне скажи, господин Никак?
– Наверное, это отстой, – подумав, признал тот. – А ты всегда такой… странный?
– Я?! – совершенно искренне возмутился тот, схватившись за сердце. – Странный? Как мелко ты мыслишь, мой обделенный воображением друг! Феноменальный, экстравагантный, неслыханный, поразительный, невообразимый, неописуемый и непостижимый! Странный, фе!
С каждым новым словом он тащил парня за собой, и тот совершенно не противился, продолжая тихо посмеиваться себе под нос и с искренним интересом осматриваться по сторонам. Они миновали внешнюю сторону шатра и, пройдя через еще один занавес, наконец оказались на арене. Та была ярко освещена, но пока пуста – и только миленькая циркачка в пестром трико вертелась возле одного из кресел первого ряда. И когда хозяин цирка вместе с гостем приблизились к ней, она с готовностью отпрыгнула в сторону, гордо демонстрируя свое творение – на скорую руку прибитую к плюшевой спинке табличку, на которой кривыми буквами было выведено…
– Немо, – прочитал парень.
– Это лучше, чем господин Никак, – засмеялась она. – Такому красивому молодому человеку нужно красивое и звучное имя, я права, папочка?
– Права, как никто, моя грация, – кивнул тот, послав ей воздушный поцелуй, который на лету и в самом деле превратился во что-то похожее на отпечаток губ, а потом с характерным смачным звуком влепился в напудренную щечку девушки. Та на пару секунд прикрыла ее пальчиками, словно пытаясь подольше удержать поцелуй на коже, а потом вдруг встрепенулась и засуетилась:
– Ну садись же, садись скорее, представление вот-вот начнется!
Она потянула парня на себя, и тот податливо ухнул в кресло, явно совершенно не возражая против того, что циркачка устроилась рядом, едва что не закинув свои хорошенькие ножки ему на колени.
Сам же хозяин цирка встал в центре арены, воткнув трость в землю у себя между ботинок и надвинув цилиндр на глаза так, что его двум единственным зрителям осталась видна лишь его довольная улыбка.
– Все готовы? – поинтересовался он в наступившей тишине. – Тогда начинаем!
Глава 35. Другой чужак
Немо просыпался тяжело, словно с похмелья. Первым вспыхнуло сознание – как будто кто-то зажег свет в комнате, – а потом навалилось и все остальное. Непрошенные воспоминания и образы один за другим выстраивались перед его внутренним взором, и он никуда не мог от них деться. Сперва тело Ури на полу коридора Отеля – палас впитал почти всю кровь и потому багровое пятно, в центре которого лежал фокусник, казалось ненастоящим, словно кем-то нарисованным. Затем привязанный к стулу Эрик и этот пьянящий восторг от возможности сделать ему больно, который очень быстро сменился горьким послевкусием, ведь как бы сильно Немо его ни бил, это не унимало его собственную кипящую в душе боль даже отчасти. Потом трость и Бина – и эта бессмысленная, жалкая сцена у лавки ключника.