– Нет, – покачала головой она, тяжело дыша и не веря, что он говорит все это всерьез и не чувствует себя хотя бы самую капельку виноватым. – Не любишь. Ты ударил меня, ты схватил меня за волосы. Ты взял меня силой!
– Ну все-все, хватит, утенок, – торопливо перебил ее он, наклоняясь и гладя ее одной рукой по щеке. – Мы оба немного перегнули палку, я согласен. Но так иногда бывает, правда? Ты меня завела, и я… я просто отреагировал, ладно? Я не люблю, когда ты со мной споришь, ты ведь знаешь. Ну хватит, Шай, не дуйся. Хочешь, куплю тебе что-нибудь? Новое платье? Или зайдем в ювелирный? Выберешь на свой вкус, что понравится. Ну утенок, я правда не хочу….
Он не договорил, вдруг захлебнувшись воздухом. Неловко дернул рукой, пытаясь понять, что такое случилось и почему он лишился возможности говорить и дышать. Расширенные глаза Шай смотрели прямо на него, ее рот все еще был приоткрыт как будто в искреннем смятении и детской обиде, а пальцы крепко сжимали один из крупных осколков разбитого графина, который девушка загнала лежащему рядом с ней мужчине прямо в шею.
Он всхрапнул, судорожно пытаясь втянуть в себя воздух, но пробитую гортань уже заливало кровью.
– Нет, я не хочу новое платье, – прошептала Шай, садясь. Потом вырвала осколок из его тела и тут же ударила снова – на этот раз в грудь. – Не хочу в ювелирный. – Еще один удар. – Не хочу никаких подарков. Я ничего, – удар, – от тебя, – еще, – не хочу!
Крови было так много, что она пропитала перину почти насквозь, лужицами поблескивая в ямках скомканного белья, и покрыла саму Шайни почти с ног до головы. Лениво стекала по ее коже, густея и подсыхая, а девушка даже не пыталась вытереть ее или хотя бы смахнуть пальцами самые ощутимо щекочущие капли. Она смотрела на хрипящего в агонии мужчину и молчала. Не шевелилась, пока он не издал последний булькающий вздох, а потом выронила все еще зажатый в руке осколок и поднялась с кровати.
Одевалась все так же спокойно, лишь как будто бы самую малость заторможенно. Надетое поверх окровавленного лифчика черное платье почти полностью скрыло ужасные алые пятна на ее груди, животе и бедрах. Остальное – с лица, рук и ног – Шайни смыла в ванной. Выйдя из нее, несколько секунд стояла на пороге, словно обдумывая свой дальнейший шаг, а на деле же – просто номинально присутствуя в пространстве здесь и сейчас. Никаких мыслей у девушки не было, эмоций – тоже. Отыскав взглядом свою джинсовую куртку, она подняла ее с пола, отряхнула и накинула на плечи.
И только сейчас осознала, что не надела трусики. Даже сперму не смыла со своих ног. Обернулась через плечо и, приглядевшись, увидела комок цветастой ткани на полу возле кровати. Оказалось, что на него тоже попала кровь, и отчего-то девушке вдруг стало так их жалко, так непереносимо жалко угробленный комплект белья, что она сперва шумно вдохнула носом, а потом, не успев себя остановить или хотя бы попытаться сдержаться, разрыдалась. Громко, с завываниями, отчаянно, словно весь мир в одно мгновение вдруг рухнул ей на плечи.
Сжавшись под окном и обхватив себя за плечи, Шай скулила от разрывающих ее нутро боли и ужаса, и вокруг нее будто бы поднималась густая черная жижа, затапливая собой и номер, и ее саму, и окровавленное тело на смятой постели.
Она убила его. Убила человека – уважаемого и важного человека, который ничего особенного ей не сделал. Убила, потому что не совладала с собственной слабостью. Потому что не смогла ему сопротивляться. Потому что не сумела настоять на своем.
И что теперь? Ее посадят в тюрьму? На сколько? Двадцать лет? Тридцать? Пожизненное? Это ведь даже не самозащита, ведь, когда в ее руке оказался осколок, мужчина больше не представлял опасности. Она могла просто позволить ему уйти, а затем написать заявление в полицию. Именно так поступают нормальные люди.
Ведь так?
– Эй, – всхлипывая, позвала она, как будто в самом деле надеясь, что он ей ответит. – Эй!
Но он был мертв – совершенно точно и окончательно, ведь она сама дождалась, пока он перестанет дышать.
Что же ей делать? Сдаться? Пойти вниз и во всем признаться? Позволить этому ублюдку угробить не только ее детство, но и всю ее жизнь? Разве она это заслужила? Разве знала, к чему все идет, когда пять лет назад он впервые заговорил с ней? Разве это было справедливо?