– Меня смущал этот Томаш, – по-прежнему не обращая внимания на его комментарии, снова заговорил Эрик. – Я хотел спросить у тебя напрямую, но опасался, что ты можешь что-то заподозрить. Или предупредить этого Томаша. Поэтому я сам снова пошел в архивы, чтобы отыскать его дело – и, возможно, дело Шаны, если оно просто вернулось на место. Но не успел ничего найти. Задавал вопросы, пока сидел у охотников, но они тоже ничего не знали ни про Томаша, ни про Шану. А потом я совершенно случайно узнал, что у тебя, Немо, оказывается есть сестра. Сестра, с которой ты уже много лет живешь под одной крышей и чьего парня ты убил.
– Он не был моим парнем, – тихо проговорила Шай, снова высунувшись из-за спины брата и вынуждая его опять сдвинуться влево, загораживая ее. – Он был педофилом и моральным уродом.
– Как скажешь, – пожал плечами Сай. – И вот тут у меня появилась совершенно бредовая в своей абсурдности догадка: а что, если все это время я был лично знаком с Томашем Котляровским, но не знал об этом? Что, если его сестра и есть та самая загадочная Шана Морган, за которой тянется слишком уж длинный след жутких событий и происшествий, чтобы хоть кто-то в здравом уме мог бы списать их на случайность? Поэтому я связался с Мари и уточнил, где вы сейчас.
– Мари? – Вот теперь удивление Немо было совершенно искренним. – А она-то какого хрена тебе помогает?
Губы Эрика дернуло злой усмешкой:
– Очевидно, потому что я единственный, кому на нее не насрать. Она была просто счастлива помочь мне, узнав, что я жив-здоров и мечтаю о нашей с ней встрече, которую – вот досада – не получится осуществить, пока мы с тобой не помиримся и вместе не разберемся с заточившим ее в зазеркалье мудаком. И вот я здесь. И вот вы здесь, – заключил Эрик, поведя дулом пистолета в воздухе. – И, признаться честно, мне уже не терпится закончить этот глупый цирк. Госпожа Морган, я был бы вам крайне признателен, если бы вы избавили нас всех от этой неуместно затянувшейся драматургической паузы. Я пришел не за вами. Не… совсем за вами. Если вы не против, мне нужно видеть вашу… менее приятную половину. Я понятия не имею, сработает ли пресловутая магия, если я вышибу мозги лично вам, а не ей, и рисковать не собираюсь.
Немо, только сейчас осознавший в полной мере, к чему был весь этот длинный и не в меру подробный рассказ, удивленно поднял брови:
– Серьезно? Погоди, я, кажется, поторопился с диагнозом. Может, Док таки успел тебя слегка лоботомировать? Ты хоть понимаешь, о чем просишь?
– Понимаю, – подтвердил Эрик. – Мне не нужна Шана… или Шайни, или как ты там ее зовешь. Мне нужна Тварь. Лука рассказал мне о секретной концовке и о том, что я смогу выбраться, если убью ее. И пусть даже у меня нет ровным счетом никаких причин ему верить, причин не попробовать у меня тоже нет.
– О какой еще нахрен секретной концовке? – Немо готов был за голову хвататься от абсурдности происходящего, но на всякий случай продолжал держать руки поднятыми. – Лука – поехавший обдолбыш, у которого мозги сгнили заживо. Ты реально ему поверил? Купился на его фанатичные бредни про секретную концовку? Дай угадаю, он прочел это, составив фразу из каждой тринадцатой буквы каждого тринадцатого предложения на каждом тринадцатом листочке, или что-то в таком духе?
По лицу Сая мазнула тень, словно слова парня ощутимо срезонировали с его собственными сомнениями, но, судя по всему, отступать он не собирался, поэтому Шай снова вмешалась в разговор:
– Я не могу, – тихо проговорила она. – Я не могу вызывать ее по щелчку пальцев. Это не так работает.
– А если я пристрелю твоего брата, сработает? – хмуро поинтересовался Эрик, нацелив ствол прямо Немо в лоб.
– Ты повторяешься, умник, – поморщился тот. – Эту часть Марлезонского балета мы уже проходили, попробуй что-нибудь новенькое.
– Ты не представляешь, Томаш, как много у меня причин спустить курок, – сквозь зубы процедил мужчина.
Томаш. Имя, которое Сай так легко и так аргументированно присвоил Немо, никак не желало к тому прилипать. Просто соскальзывало с лица, как стикер, на котором недоставало клея. Слишком много – опасно много – оно тащило за собой, и парень не собирался разбираться с этим прямо сейчас. Может быть, позже.
В идеале – никогда.