Родители так и не смогли в итоге определиться с тем, чья это была идея – бросить все, купить трейлер и пуститься в долгий путь без начала и конца. Томаш предполагал, что папина – тот в целом был легче на подъем и даже до встречи с Агнес мотался по городам и съемным квартирам, нигде надолго не задерживаясь. Но именно мама обожала рассуждать о вольном образе жизни и о том, как опасно пускать корни в одном месте. Слишком велика вероятность, что прирастешь намертво и потом при всем желании не сможешь сдвинуться с места. А значит, не узнаешь и не увидишь слишком многого. И эта мысль всегда особенно непросто ей давалась – что она может чего-то не успеть, не вдохнуть жизнь настолько глубоко, чтобы все ее сложности и неурядицы в конечном счете того стоили.
Поэтому все детство Томаша прошло на колесах. Они редко где задерживались дольше, чем на пару недель. Отец обычно устраивался куда-то сезонным рабочим – или просто подрабатывал то там, то тут, чтобы им хватило денег на бензин и аренду места на трейлерной стоянке. А потом они снимались с якоря и ехали дальше. Иногда и вовсе сворачивали на трассе наугад, толком не сверяясь с картой. Поэтому много раз ночевали в какой-то неописуемой глуши, а однажды застряли в болоте, из-за чего отцу пришлось пешком пройти почти пятнадцать километров до ближайшего городка, где он смог арендовать тягач.
Томаш все это помнил смутно – больше по рассказам родителей, чем по собственным впечатлениям. Какие-то отдельные обрывки вроде хлюпающей весенней грязи под ногами, бесконечных пластырей на руках и коленках или раскрасневшегося лица матери, с которым она его, уже подросшего, выпроваживала из трейлера «погулять», и веселого смеха полуодетого отца, наблюдавшего за этим из-за ее спины. Он помнил ночные дороги, бесконечной вереницей огней протянувшиеся за окном трейлера, молчаливые силуэты гор на горизонте, окутанные седым туманом, и круглые спилы бревен, которыми были выложены дорожки на одной из трейлерных стоянок. Как он прыгал с одного этого спила на другой, слушая, как по его капюшону гулко стучат дождевые капли, и весь мир вокруг казался ему огромной и лишь для него одного созданной игровой площадкой.
Родители стали чаще ссориться к тому времени, когда ему исполнилось десять. Мальчик тогда был уже достаточно взрослым, чтобы хотя бы отчасти понимать, о чем и почему они спорят. Отец настаивал на том, что Томаш должен ходить в школу и общаться с другими детьми, а мать возражала, упираясь и утверждая, что все эти «академические знания» никому не сдались и она сама научит своего сына всему, что ему может понадобиться в реальной жизни. Он так никогда и не узнал, какие именно аргументы заставили ее передумать, но за несколько месяцев до его одиннадцатилетия родители продали свой дом на колесах и обосновались в небольшом городке рядом с Вислой. И хотя из окон их нового жилища открывался шикарный вид на реку и небо, Агнес, кажется, так никогда и не смирилась с произошедшим обменом. В последующие годы Томаш часто видел, как она сидела на заднем дворе, глядя на расстилающийся перед ней пейзаж. Могла проводить там по два-три часа, просто слушая плеер и не отрывая взгляда от горизонта.
В такие моменты ему всегда хотелось подойти к ней и извиниться за то, что из-за него она больше не могла вести свой вольный образ жизни. Но он так никогда этого и не сделал.
В школе его приняли без радушия – слишком явно и категорично он выделялся на фоне своих сверстников. Не знал заведенных правил – а те, к которым его пытались приучить, осознанно и целенаправленно игнорировал. Не понимал смысла местной иерархии и почему с ним не хотят дружить те дети, которых в школу приводили няни. Почему нельзя поцеловать в губы девочку, которая нравится и которая сама предложила сесть к ней за парту. И какого черта нельзя было от души поколошматить задиру, который назвал его «вшивым цыганским отродьем», хотя цыган в их семье отродясь не было. Маму тогда вызывали в школу, и она ужасно краснела и кусала губы, когда ей делали выговор за «вышедшее за все рамки приличия поведение» ее сына.
Чуть лучше стало, когда после окончания средней школы он перешел в профильный технический лицей – но не потому что Томаш наконец-то встроился в систему и научился следовать ее правилам. А потому что наловчился их обходить так, чтобы этого никто не замечал. Близких друзей ему завести так и не удалось, но он и не особо к этому стремился – школа всегда была для него своего рода вынужденной повинностью, которую он отсиживал от звонка до звонка исключительно ради мамы и ради того, чтобы ей больше не пришлось за него краснеть и оправдываться. Но сразу после уроков он летел домой, чтобы там усесться за компьютер – подарок отца на его выпускной из средних классов. Компьютер стал его пропуском в тот большой мир, который Томаш раньше мог видеть вживую проплывающим и меняющимся за своим окном, а теперь уже толком едва помнил. Сперва в формате локальных компьютерных игр, потом – сетевых, где ему было куда проще найти себе подходящих и интересных собеседников.