Только сейчас Сай окончательно осознал, что они больше не находятся внутри его воспоминания – теперь вокруг него снова были все те же полуразрушенные и уже опротивившие ему до смерти темные улицы. Сияющую стрелу Обелиска в паре кварталов от них уже затянуло черными клубами дыма, и она теперь была едва различима.
«Нет! – яростным протестом вспыхнуло у него в голове. – Хватит с меня! Я отказываюсь! Отказываюсь подыхать здесь!»
Судорожно оглядываясь по сторонам, он отступил, пытаясь понять, в какую сторону бежать, чтобы укрыться от огня, а не броситься ему навстречу. Рогатый не реагировал – просто стоял и, запрокинув свою уродливую голову, смотрел в сторону Обелиска. И хотя выражение его морды ни на йоту не изменилось, отчего-то в его фигуре в тот момент сквозила неприкрытая тоска.
Эрик побежал. Не знал куда и не представлял, возможно ли спасение в принципе, но сдаваться точно не собирался. Да, суд свершился и Город вынес ему свой приговор, однако тот еще не был приведен в исполнение. А значит, у него оставался шанс – призрачная надежда вырваться в последний момент. Пусть у него не было больше ни оружия, ни плана, ни союзника в лице Рогатого, это не значило, что все пропало и надежды нет.
Не значило ведь?
– Эрик, сюда! – Он услышал знакомый голос где-то слева и инстинктивно повернул к нему. Мари махала ему из зеркальной витрины одного из магазинов, и отчего-то он даже ни на миг не задумался о том, стоит ли отвечать на ее призыв. Просто сразу свернул в нужном направлении.
И лишь потом осознал, что девушка наполовину высунулась из зеркала, протягивая руки ему навстречу. Здесь, по эту сторону стекла, она снова выглядела нормально, и он поймал себя на мысли, что уже так привык к ее мертвому лицу, что сейчас почти ее не узнает.
– Ты… Как ты… – Он еще не отдышался от быстрого бега и потому не смог толком закончить предложение.
– Аполло выпустил меня. Сказал, что… времени осталось слишком мало. Эрик, что это значит? Город скоро разрушится?
– Я не знаю, – мотнул головой мужчина. – Я правда не знаю.
– Огонь уничтожил уже половину кварталов и как будто не собирается останавливаться, – встревоженно проговорила она. – Я не уверена, что хоть где-то осталось безопасное место.
– И что… что же нам делать? – Мысли тяжело стучали в голове, перебивая одна другую, и сосредоточиться на какой-то одной все никак не выходило.
– Пойдем со мной, Эрик, – предложила девушка, снова протягивая ему навстречу свои тонкие руки. – В закулисье огня нет. Мы сможем переждать все это здесь. А потом решим, что делать дальше. Я сумею тебя защитить. Пожалуйста, идем со мной.
Ее голос был успокаивающим и нежным – он обволакивал и манил за собой, обещая заботу и безопасность, возможность забыться, зализать раны и выбрать новую стратегию поведения. В конце концов, он и правда заслужил небольшую передышку. Просто небольшую возможность расслабиться и выдохнуть.
Разве нет?
И Эрик согласился. Он взял ее за руки, облегченно выдыхая оттого, что под его пальцами снова была кожа живой девушки. Симпатичной, доброй и преданной ему всей душой девушки, единственным прегрешением которой, судя по всему, была слишком сильная любовь к кому-то из ее прошлой жизни.
– Я позабочусь о тебе, Эрик, – нежно промурлыкала Мари, погружаясь в зеркало, как в глубокую темную воду. – Со мной ты будешь в безопасности. Ни о чем больше не волнуйся. Теперь будем только ты и я. И больше никого. Обещаю тебе, в этот раз я все сделаю правильно и не позволю никому из них навредить тебе.
Он вскрикнул от неожиданности, когда изящные женские пальцы, ласково державшие его за предплечья, вдруг ощерились острыми изогнутыми когтями, мгновенно проткнувшими ему и кожу, и мышцы под ней. Дернулся было назад, но Мари держала слишком крепко.
– Не думай, что я все это время не догадывалась, что происходит в твоей глупой маленькой голове, любимый, – выдохнула она, расплываясь в широкой жуткой улыбке. – Шарль тоже пытался от меня убежать. Тоже не любил меня достаточно сильно – но я научила его. Научила любить меня так, чтобы я могла им гордиться. И тебя научу. Обязательно.
Прямо сейчас с ее мертвого лица на него смотрели глаза Вероники – и его матери, и Лиззи, и всех тех несчастных искалеченных женщин, чьи судьбы оплетали его собственную тугим шелковым покрывалом непреходящего ужаса. Они требовали свое. Требовали его тьму, что так долго питалась и процветала за их счет. И он не мог сопротивляться им. Только кричать – пока не сорвет горло.