– Прости меня, – едва слышно выдохнула она.
Девушка не знала, за что просит прощения, но почему-то в тот момент ей очень захотелось это сделать – укрыть его от того странного мира, в котором они оба застряли, хотя бы на несколько секунд. И она уж точно не ожидала, что он вдруг обнимет ее в ответ, доверчиво и крепко, и его руки на ее плечах окажутся совсем не такими маленькими и слабыми, как ей почему-то представлялось.
Ей вдруг захотелось пообещать ему, что она обязательно сделает что-то, каким-то образом все исправит, но… даже саму себя девушка обмануть не могла.
– Будешь моей Венди? – вдруг тихо спросил Ван.
Шайни шумно выдохнула, отстраняясь и поднимая на него совершенно растерянный взгляд.
– Что?
– Прости, я… – Он густо покраснел, видимо, не ожидав, что она так отреагирует. А потом, словно решив, что нет смысла замалчивать детали, набрал в грудь побольше воздуха и выпалил: – Просто ты классная. Вот и все. А еще было бы круто иметь боевую подругу, которая, к тому же, может еще и суп сварить. Ты ведь… умеешь варить суп? – Последнее он уточнил осторожно, но вместе с тем так серьезно, что Шай, несколько раз открывшая и закрывшая рот в попытке переварить услышанное, вдруг залилась смехом. На крышу вернулся солнечный свет, и Ван тоже несмело улыбнулся, все еще продолжая отчаянно смущаться.
– Я не умею, но попробую… попробую научиться, – тщетно пытаясь сдержать неуместный всплеск веселья, отозвалась Шай. – А ты не считаешь, что я слишком взрослая для Венди?
– Ты не такая уж взрослая, – словно подловив ее на откровенной лжи, возмутился Ван. – А я не такой уж маленький! Лет через десять эта разница вообще не будет заметна. В смысле… не была бы, если бы мы… Черт. – Он досадливо скривил губы и замолк.
Да. Если бы они жили в мире чужаков, то через десять лет вполне вероятно могли бы выглядеть ровесниками. Но в Городе все работало не так. В Городе даже через десять лет Ван останется ребенком. Здесь никто не старел и не умирал. И не взрослел. Впервые в своей растянувшейся на десятилетия жизни Шайни всерьез об этом пожалела.
– Я буду твоим другом, Ван, – мягко произнесла она, теперь уже сама беря его за руку. – И с удовольствием послушаю про твои любимые книги.
Мальчик кивнул – поспешно и рвано, словно не разрешая самому себе думать о том, что они обсуждали минутой ранее.
А Шай, почти невольно вспомнив о брате и о том, с каким скепсисом тот наверняка воспринял бы ее попытку в очередной раз вырваться из их тесного семейного гнездышка, снова перевела взгляд на Школу. Сложно было сказать, сколько времени может занять то, что там сейчас происходило. Некоторым хватало пары часов, других затягивало на несколько дней. Она сама не могла себе объяснить, почему тревожится – и именно ли тревогой было это чувство, что привело ее сюда. Школа манила ее, тянула к себе, как магнит, но, как ни старалась, девушка не могла найти этому рациональное или хотя бы понятное объяснение. Поэтому они с Ваном просто стояли здесь, на крыше соседнего здания, смотрели на нее и говорили о детских книгах и супе, а где-то за покрытой сухим девичьим виноградом оградой происходило нечто невероятно важное. Что-то, чему она не могла ни помочь, ни помешать – только беспомощно наблюдать со стороны.
Впрочем, как и всегда.
~
Пауза, определенно, затянулась. Произошедшее в классной комнате до сих пор перекатывалось по ней едва слышно дребезжащим эхом, и Эрику казалось, что, заговори он об этом, оно обрушится на него с новой силой. Наверное, Немо чувствовал примерно то же самое: только что, сами того не желая, мужчины сделали незапланированно большой шаг в сторону тех секретов, говорить о которых было слишком рано. И оба теперь отлично понимали, что, потребуй они объяснений друг от друга, почти наверняка окажутся в ситуации, когда это требование тут же ударит по ним рикошетом.
«Почему тебе вообще есть дело до моего пистолета?»
«А почему ты настолько не хочешь слышать чьи-то вопли в динамиках, что готов им воспользоваться?»
У Эрика все еще бешено колотилось сердце и в ушах звенело от выстрела. И вместо того, чтобы продумывать план дальнейших действий, он зачем-то снова и снова мысленно возвращался к произошедшему и проигрывал его по кругу, словно упрямо долбясь лбом в стену. Это раздражало, но остановиться не получалось – его заело, как старую пластинку.