Живым?
Чем ближе он подходил к развилке коридоров, тем темнее становилось вокруг, словно часы пролетали за секунды, погружая школу в глубокую непроглядную ночь. Именно об этом говорил Ван. Тварь всегда приносила темноту с собой. Пряталась в ней, выжидая наилучший момент для удара, а потом набрасывалась совершенно бесшумно, одним ударом разрывая тебя от пупка до шеи – или просто снося сразу всю верхнюю часть туловища. Немо не раз видел, как это случалось с ходящими. Они были самыми медленными и тупыми из всех обитателей Города, так что неудивительно, что им доставалось чаще прочих. Просто вдруг в одном конкретном месте наступала локальная ночь, а потом там в лучшем случае оставалось огромное кровавое пятно. Это если у нее было настроение что-то пожевать, а не проглотить в один присест.
Иногда у Немо мелькала мысль о том, что он мог бы назвать Тварь родственной душой – если бы у нее, конечно, была эта самая душа. Город не принимал их обоих, и они оба отказывались следовать Его правилам. Если бы только Тварь умела говорить или хотя бы думать… Впрочем, в таком случае велика была вероятность, что Город бы залез и к ней в мозги, настроив их на свой лад. Для того чтобы избежать подобной судьбы, нужно было либо обыграть Создателя на Его же поле, либо – сломать к херам шахматную доску. И если Немо льстил себя мыслью, что однажды справится с первым, то Тварь определенно преуспела во втором.
Но все это было сейчас неважно и категорически не в тему. Потому что впервые за все годы их совместного существования в одном замкнутом пространстве Города Тварь была угрозой не самому Немо, в чем тот давно научился находить особо изощренное удовольствие, а его планам. А этого допустить было никак нельзя.
– Эй ты! – крикнул парень, обращаясь в темное жерло коридора, напоминавшего сейчас давно заброшенный автомобильный туннель, пустой и непроглядно-черный. – Слышишь меня? Я здесь!
Темнота наползала. Липкая и холодная, она стелилась вдоль пола, поглощая свет, звуки и запахи. Она казалась почти живой, и Немо знал, что отчасти это было правдой. Сложно было понять, где простое отсутствие всякого света переходит непосредственно в материю, из которой состояла сама Тварь. Однажды, пытаясь это выяснить, он едва не лишился руки, и повторять как-то совсем не тянуло. Поэтому парень внимательно следил за тем, чтобы держать дистанцию.
– Зачем ты сюда явилась, а? – продолжал говорить он, отступая и держа в уме расстояние, оставшееся до следующей коридорной развилки. – Тоже захотелось поглядеть на новенького? А тебе разве вообще есть разница, кого жрать? Или чужаки все-таки вкуснее, чем ходящие? Ну же, дорогая, поговори со мной. Мы столько лет знакомы, но ни разу не общались по душам. А я, между прочим, один из самых приятных собеседников в Городе.
Где-то сзади раздался короткий детский смешок, но у Немо не было ни времени, ни возможности оглядываться и искать источник звука. Конечно, гремлины госпожи Чиок держались поблизости. На самом деле он бы даже не удивился, если бы узнал, что Тварь их не трогает. Это как жгуче-кислые леденцы – раз попробуешь, а потом не отплюешься. В одном он был уверен наверняка: они были здесь явно не для того, чтобы помочь. В лучшем случае – чтобы контролировать ситуацию, но, скорее всего, чтобы не пропустить момент, когда Тварь размотает по коридору его кишки.
Он вел ее прочь от Эрика, в другое крыло здания. Память услужливо подкидывала расположение коридоров и кабинетов, но ни один из них не казался хорошим вариантом укрытия. Оставалось полагаться на свою скорость и реакцию – и на то, что чужак окажется ровно таким умником, каким пытался выставить себя все это время.
Загадки Города редко бывали сложными, они, напротив, так и просились быть разгаданными. Другое дело, что ответ на поставленный вопрос редко оказывался таким, какой чужаки хотели слышать – или тем более давать сами.
На развилке Немо свернул вправо, продолжая двигаться спиной и не упуская из вида ползущую за ним темноту. Ему на мгновение показалось, что он видел вдалеке мужскую фигуру, осторожно прошмыгнувшую на лестничную площадку, но, возможно, глаза его обманывали, выдавая желаемое за действительное. Парень обернулся через плечо, чтобы точно быть уверенным, что двигается в нужном направлении, и заметил ярко выделяющийся элемент интерьера, которого точно не было здесь раньше: чуть смазанное фото какой-то блондинки с крупными, почти голливудскими кудрями, в траурной рамке. Вокруг нее на доске объявлений были приколоты записки, полароидные фото и открытки – пестрая россыпь запоздалых сожалений и попыток казаться неравнодушным. Наверное, именно о ней говорила Вероника, когда упоминала чье-то самоубийство.