– А, вот ты про что, – равнодушно пожал плечами парень. – Я бы даже умильно всплакнул, если бы хоть на секунду поверил, что дело было во мне, а не в том, что ты панически боишься остаться тут один. Не трать больше патроны попусту, Эрик Сай. Лучше расскажи мне о Веронике. Правду на этот раз.
– Что… именно ты хочешь знать? – нахмурился тот.
– Все, – просто отозвался Немо. – Но в кратком пересказе, если можно. У нас нет времени на пьесу в трех актах, так что начнем сразу с сути.
Однако начать сразу с сути у Эрика не вышло: слишком уж неприятной и постыдной оказалась эта самая суть. Но поплутав немного по контексту, обстоятельствам и запутанной предыстории, он в итоге все равно вынужден был заговорить о классной комнате № 304. И о том, что там произошло.
Что удивительно, лицо Немо на протяжение всего этого рассказа практически не менялось – тот всего пару раз хмыкнул и задал один уточняющий вопрос, но в основном просто молчал и смотрел на своего собеседника ничего не выражающим взглядом. Словно таких историй, какой мужчина только что с ним поделился, он слышал уже вагон и маленькую тележку, а потому давно устал удивляться, возмущаться или ужасаться чему-либо.
– Значит, она решила не заявляться в полицию? – подытожил услышанное парень, когда Эрик наконец закончил.
– Я… пытался ее уговорить, но… – Мужчина сокрушенно покачал головой. – А ведь она прекрасно знала, что у меня были доказательства. Знала… лучше кого бы то ни было другого.
– Думаешь, она уже тогда приняла решение относительного того, как… все закончится? – задумчиво спросил Немо.
Об этом Эрик тоже много думал в свое время. Поначалу этот ответ казался ему самым очевидным и простым – не он сломал Веронику и не он был причиной, из-за которой девушка сделала то, что сделала. Он просто оказался в неположенное время в неподходящем месте. И не смог бы ее спасти, даже если бы постарался. Ничего не поделаешь.
Но с годами, навидавшись всякого во время службы, мужчина изменил свою точку зрения:
– Нет, – покачал головой он. – Мне кажется, она просто не хотела, чтобы это… стало частью ее жизни. Следствие, свидетельские показания, потом суд и очная ставка. А что если отец Дэва дал бы кому-нибудь на лапу и дело бы по итогу замяли? Она бы ничего не добилась, но на нее бы все показывали пальцем.
– Тебе… кажется? – уточнил парень, подловив его на слове. – Ты не говорил с ней? Не спрашивал о причинах?
– Не уверен, что это можно было назвать разговором, – отозвался тот, чуть поморщившись. – Она взяла с меня слово, что я никому никогда не скажу – и что ту запись никто никогда не увидит. И предложила до конца выпускного года не общаться.
– Надо полагать, ты согласился. – И снова эта насмешливая полуулыбка. Словно Немо знал – или, по меньшей мере, понимал – куда больше, чем следовало бы. Словно человеческие пороки и грехи были для него как семь музыкальных нот, которые он мог распознать по одному лишь звучанию, даже не заглядывая в партитуру.
– Я считал, что она справилась и… – произнес Эрик, усилием воли прогоняя из головы застывшее там и полное укора лицо девушки. – Позволил ей принять это решение. В конце концов, это была ее жизнь и ее… травма.
– Которую ты, надо полагать, порядочно усугубил, поучаствовав в качестве главного оператора, – не сдержал язвительной подколки парень.
На это Сай уже ничего не ответил, посчитав разговор исчерпанным.
– Так что было на том диске? – негромко уточнил Немо спустя пару минут неприятной, вязкой тишины. – Та самая запись с твоего телефона?
– Да, она, – устало кивнул Эрик. – Я скинул ее на диск и хранил в укромном месте, пока думал, что делать дальше. И то, что мы слышали в динамиках, это тоже…
– Да я уже понял, – отмахнулся парень. – Неудивительно, что ты так упорно не хотел про это вспоминать. Ей есть за что на тебя злиться, Эрик Сай.
Тот не стал отвечать на последние слова своего собеседника и вместо этого спросил:
– Значит, так он действует, да? Город? Варит тебя в твоем же дерьме, пока ты либо не захлебнешься, либо не опрокинешь всю посудину?
– Я тебе примерно это и втолковываю весь день, но да, метафора получилась ничего, – пробормотал Немо, взяв в руки тряпку и принявшись стирать с доски свои нехитрые художества.