– А что же тебя веселит в таком случае, моя привередливая Бина? – уточнил фокусник, насмешливо изогнув бровь и подперев подбородок пальцами.
– Ты знаешь, что меня веселит, папочка, – отозвалась она, ничуть не смущаясь и наклоняясь ближе к нему. Ее тяжелая грудь, не сдерживаемая ничем, кроме тонкой ткани циркового трико, качнулась вперед вместе с ее движением. – И ты давно меня не баловал.
Его красно-золотые глаза вспыхнули, запылав озорными угольками, и Ури улыбнулся уголком губ. Но вместо того, чтобы приласкать так и напрашивающуюся на это девушку, он резко сменил тему:
– Скажи-ка лучше, Немо точно получит послание?
– Да куда он денется, – с притворным разочарованием вздохнула Бина, выпрямляясь и переводя фокус своего внимания на зеркало. Принявшись поправлять растрепавшиеся светлые волосы, она нарочно принимала самые соблазнительные позы, красуясь перед смотрящим на нее хозяином цирка. – Все досадуешь, что не смог пролезть за ним в Школу и пропустил самое интересное?
– Наш упрямый друг склонен к безрассудству там, где стоило бы действовать иными методами, – заметил фокусник, качнув головой. Потом вздохнул, сдернул с себя цилиндр и поставил его вверх полями на трюмо. Потерявшие форму и лоск темные пряди упали ему на лицо, на некоторое время прикрыв собой разноцветные глаза. Увидев это, Бина недовольно цокнула языком и принялась поправлять ему челку, но почти сразу ее действия были остановлены несильным, но все же весьма ощутимым хлопком тростью по пальцам.
– Эй, больно же!
– Ногти еще не высохли, – на удивление кротко произнес Ури, глядя на нее снизу вверх. Девушка охнула и, развернувшись, намеревалась было метнуться в сторону, ближе к прожектору, чтобы рассмотреть масштабы нанесенного маникюру ущерба, но не сумела сделать и шага, потому что вездесущая трость уже каким-то образом перегородила ей путь.
– Стой, – негромко приказал фокусник, и она, услышав в его голосе особые нотки, которыми он так редко ее баловал, послушно замерла на месте. Прикрыв глаза и трепеща от предвкушения, она ощутила, как прикосновение прохладного гладкого дерева переместилось. Перестав преграждать путь, оно скользнуло сбоку по ее ноге – от коленей вниз, к щиколоткам. Там кончик трости нырнул между ее лодыжек и легонько толкнулся сперва в одну, потом в другую, отдавая недвусмысленную команду. Бина зажмурилась от удовольствия и послушно расставила ноги чуть шире, неосознанно выгибаясь в спине и чуть наклоняясь вперед.
Теперь она совершенно ясно ощущала, как трость поднималась по внутренней стороне ее ноги – сперва вдоль голени, потом легким прыжком через коленную чашечку и выше, заставляя ее кожу покрываться мурашками под тонкой тканью трико. Сейчас ей было даже немного жаль, что она стоит спиной к Ури и не видит его лица. Ему всегда нравилось играть у нее на нервах и доводить до края медленно, со смаком и нескрываемым удовольствием. Так же он обычно работал и с чужаками – в отличие от более нетерпеливого, порывистого и, чего скрывать, топорно прямолинейного Немо, ее наставник и покровитель предпочитал более тонкий и даже изысканный подход. Ведь нельзя же было выпускать на арену лучших артистов в первом же отделении и надеяться, что зрители после этого сумеют досидеть до конца и не умрут со скуки в своих плюшевых креслах.
Ури мог быть сумасбродным, невыносимо громким и чрезмерно экспрессивным в обычной жизни, но когда доходило до дела, он превращался в мастера, чьи шоу были идеальными, выверенными и продуманными от и до. Он никогда не загонял на трапецию не боявшихся высоты, в его зеркальном лабиринте терялись лишь те, кто не мог выносить вида собственного лица, а его клоуны весь вечер преследовали только тех чужаков, которые совершенно не умели смеяться над самими собой.
Ну или тех, кто от вида хохочущего красного рта впадал в истерику и выл от ужаса похлеще, чем от всех голодных тигров вместе взятых. Таких Ури любил особо нежной любовью и иногда добавлял этот «сюрприз от шеф-повара» безо всякой иной причины, кроме той, чтобы от души повеселиться. Ничто не приводило его в такой восторг, как чужаки, с воплями убегающие от старика Пенни, у которого и зубов-то, чтобы их сожрать, не нашлось бы. Бина обожала этот восторг, граничащий с экстазом, на лице своего покровителя – обожала, когда от переизбытка эмоций он начинал терять человеческий облик, выпуская наружу то вертлявое, красочное, яркое, безжалостное, что скрывалось внутри.