Просить хозяина остаться ради нее было настолько бесполезно, что сама мысль об этом казалась абсурдной. И хотя тело девушки все еще хранило тепло его прикосновений, а в голове мягким эхом отзывалась головокружительная нежность, с которой он обращался с ней прошлым вечером, прямо сейчас для Ури не существовало никого, кроме его безумного друга, решившего бросить вызов Создателю.
– Какой же ты дурак, папочка, – прошептала Бина. – Какой непрошибаемый дурак…
Глава 14. Запах мыльных пузырей
Шай летела сквозь ночь, почти не ощущая, как под ногами пружинят крыши. Каждый новый прыжок в темноту и неизвестность лишь на мгновение перехватывал ее дыхание, и, совершая каждый из них, она где-то в глубине души была готова к тому, что на этот раз не найдет, куда приземлиться – или просто на полной скорости влетит в стену, перекрытие или вентиляционную трубу. Может быть, какая-то ее часть даже хотела такого исхода, ведь он бы избавил ее от необходимости возвращаться.
Всякий раз, когда они с Немо ссорились по тем или иным причинам, она давала себе зарок, что теперь-то точно ни за что не вернется. Что у нее достанет гордости и независимости, чтобы справиться самой.
То, что происходило между ними, было неправильным – нет, вовсе не потому, что, называя друг друга братом и сестрой, они постоянно оказывались у той грани, за которой это было бы уже совершенно невозможно. Нет, дело было в другом. Она видела это в его глазах – эту боль, эту тоску, эту злость на весь мир, нее и самого себя. И сама чувствовала ровно то же самое.
Они плохо влияли друг на друга. Вполне вероятно, хуже, чем постоянная опасность, чем все монстры и призраки Города вместе взятые. Хуже, чем любые из ловушек и испытаний, что могли встретиться на этих улицах. Каждый из них был наркотиком и отравой для другого, но ни у него, ни у нее не хватало силы духа все это прекратить. Потому что, как бы близко они ни подходили к последней черте, какую бы боль друг другу ни причиняли, порознь все еще было намного хуже. Страшнее, тяжелее, бессмысленнее. И несмотря на то, что такое существование уже давно сделалось невыносимым, они все равно возвращались домой – и продолжали методично и неизбежно уничтожать друг друга дальше.
Долгое время Шай думала, что движется бесцельно, не выбирая пути и просто убегая от того, что произошло на их с Немо кухне. Но потом, уже почти упершись в его дом, поняла, что ошиблась. Почти без всякой на то причины ее разобрал нервный смех.
И в самом деле – неужели она надеялась, что он сможет чем-то ей помочь? Выслушает, даст совет, пообещает, что обо всем позаботится и… Она оборвала саму себя, ощутив, как что-то больно и надсадно кольнуло в груди. Даже думать о подобном было смешно, не то что ожидать подобного поворота событий. Шай была не глупа и прекрасно понимала, как здесь все устроено. Некоторые вещи просто нельзя было изменить, как бы сильно ты этого ни хотел. Их следовало принимать такими, какие они есть – или не принимать вовсе.
…А их отношения с братом? Их тоже стоило просто принять, не пытаясь поменять? Были ли они такими же, как вечные хлопья в их кухонном шкафчике – каждое утро свежие и запечатанные? Имело ли вообще смысл пытаться вырваться из этого порочного круга?
Шай замерла на лестнице, по которой неспешно поднималась, внезапно обнаружив в себе желание отсрочить неизбежное и дать себе последний шанс передумать. Ее пальцы крепко, почти до потери чувствительности стиснули обшарпанные перила, и девушка один за другим сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Те слова, что она бросила брату в лицо в пылу спора – насколько она в самом деле была серьезна, когда говорила их? В самом ли деле пришло время сказать друг другу правду, которая отсечет любую возможность повернуть назад и сделать вид, что ничего этого никогда не было? Настолько ли была важна эта самая правда, чтобы ради нее лишить их обоих того, что, быть может, было куда ценнее? Что, если в попытке излечить их обоих от недуга она удалит не больной орган, а здоровый? И притом жизненно важный?
Девушка опустила голову, стискивая зубы и отчаянно борясь с самой собой. Что было бы правильнее – вернуться к брату, обрекая их обоих на новый виток бесконечного и безысходного цикла взаимной невозможности, или, рискуя причинить ему боль куда более сильную, сделать хоть что-то за пределами этого цикла? Хотела ли она быть здесь? Хотела ли подниматься по этой лестнице, прекрасно зная, что ее ждет в конце? Готова ли была сменить одну невозможность на другую, которая была лучше первой лишь тем, что заставила бы страдать только ее одну?