– Что бы я ни сделала, что бы ни выбрала, обязательно ошибусь, – едва слышно прошептала она, обращаясь к самой себе. – Кого бы ни пыталась защитить, в итоге сделаю только хуже. Может быть, если бы меня не было совсем, тогда…
Мысль осталась незаконченной, повисла испуганно дрожащим, незавершенным аккордом. Там, за ней, крылось что-то совсем скверное. Что-то куда более пугающее и неправильное, чем даже этот дом и эта лестница – и тот, кто находился на ее вершине.
Она могла сделать хоть что-то, могла не делать ничего, и все равно итог будет один: уходя, оставаясь, сбегая, возвращаясь, Шайни причинит Немо боль, с которой ровным счетом ничего не сможет поделать. Открытым оставался лишь вопрос, какая из разновидностей этой самой боли вела к исцелению, а какая – к неизбежной гибели.
Этого девушка не знала, а потому снова и снова малодушно откладывала принятие окончательного решения.
Положив ладонь на ручку двери, Шай в последний раз остановилась и задумалась. Быть может, он не спит? Тогда все будет намного проще – не придется ничего объяснять и можно будет придумать правдоподобную легенду о том, почему она оказалась в его доме так поздно. Или, может быть, он наконец научился запирать дверь на замок?
Вдохновленная этой идеей и прекрасным поводом развернуться и уйти, Шайни нажала на ручку, но та легко, бесшумно поддалась ей, впуская девушку внутрь.
На нее пахнуло свежим, немного мыльным, как белье после стирки, ароматом, и, ощутив его, девушка вдруг испытала совершенно неожиданное для самой себя облегчение. Это не было похоже на возвращение домой – совсем нет. Просто до самого последнего момента ей казалось, что, приходя сюда, она кого-то предает – Немо, саму себя или то светлое будущее для них обоих, которое едва ли ждало их в конце этой выбранной ею тропы. Но теперь это чувство пропало, уступив место легкости и совершенному нежеланию думать ни о чем вообще. Словно все скверные, тяжелые мысли остались за дверью, и пока она была здесь, в доме, где ее вряд ли ждали, но точно не собирались прогонять, им не было места в ее голове.
Не включая свет, Шай миновала коридор, на этот раз обогнув стоявшую там тумбу и не ударившись о нее бедром, как было в прошлый ее визит. Она постепенно привыкала к расположению мебели в этом месте, к его поворотам, особенностям и изгибам. Еще не могла с закрытыми глазами найти любую комнату, но уже точно знала, где находится та единственная, которая сейчас была для нее важна.
Остановившись на пороге, девушка немного поколебалась, но сняла обувь, а потом, следом за ней, и носки. Тяжелые берцы едва ли годились для того, чтобы на цыпочках красться по скрипучему паркету. Ночная прохлада облизнула ее голые ступни, и, привыкая к ощущениям пола под ногами, Шай по очереди хрустнула пальчиками.
Бордовый лак на ее ногтях сейчас казался черным, и она изо всех сил старалась не думать о том, как наносила его несколько дней назад, когда никакого чужака в Городе еще не было, и они с Немо еще не успели поругаться из-за него. Брат тогда сидел неподалеку, делая вид, что не засматривается на то, как она, скорчившись в три погибели и высунув кончик языка от усердия, красит ногти на ногах. Почти наверняка в его голове вертелась идея предложить ей помощь. Предложи он это в самом деле, она бы почти наверняка согласилась – потому что в ее дурной головенке никогда не срабатывал стоп-кран в нужный момент. Только в тот самый, когда тормозить было поздно и они оба уже летели в пропасть.
Он спал. Шай с самого начала знала, что иначе и быть не могло, и почувствовала себя лицемеркой, ощущая, как внутри что-то радостно встрепенулось и затрепетало при виде смутно различимой мужской спины за полупрозрачной занавесью балдахина. Этот балдахин так удивил ее в первый раз, что она даже приняла его за паутину, наросшую поверх кровати – настолько непривычно было видеть что-то подобное в современном интерьере. Сейчас же он ей нравился. Было в нем что-то сказочное, как в истории про короля-медведя – одной из тех, про которую рассказывал ей Ван в тот самый день, когда Тварь напала на Школу.