На кухне священник стоял у раковины, под струей горячей воды энергично оттирал руки от несуществующей грязи.
— Ты не должен был, не должен был, но я сделал. Не должен был, но сделал.
Лулана открыла холодильник и нашла место для обоих пирогов.
— Евангелина, сама видишь, уж очень он разнервничался. Возможно, нам это не потребуется, но лучше иметь под рукой теплое молоко.
— Предоставь это мне, дорогая.
— Спасибо, сестра.
Клубы пара поднимались над раковиной. Лулана видела, что кисти священника стали огненно-красными.
— Пастор Кенни, вы уже сожгли кожу на руках.
— Только будучи тем, кто я есть. Я есть, кто я есть. Я есть, что я сделал. Я это сделал. Сделал.
Кран так раскалился, что Лулана смогла закрыть его, лишь обмотав руку кухонным полотенцем.
Пастор Кенни попытался вновь пустить кипяток.
Лулана мягко ударила его по руке, как ребенка, предупреждая, что с этой шалостью нужно заканчивать.
— А теперь, пастор Кенни, вытрите руки и сядьте за стол.
Не взяв протянутое полотенце, священник отвернулся и от раковины, и от стола. На ватных ногах двинулся к холодильнику. Вода капала с его красных рук.
С губ его срывались те же печальные вскрики, какие сестры слышали, стоя на крыльце.
Около холодильника к стене крепилась подвеска с ножами. Лулана верила, что пастор Кенни — хороший человек, слуга Божий, не боялась за него, но сочла, что при сложившихся обстоятельствах лучше не подпускать его к ножам.
Евангелина ворохом бумажных полотенец уже вытирала с пола воду, которая накапала на пол с рук священника.
Лулана ухватила его за руку и увлекла к столу.
— Пастор Кенни, вы чем-то сильно расстроены, вы просто не в себе. Вам нужно присесть и постараться немного успокоиться, обрести покой.
Хотя священник едва держался на ногах, в первый раз он просто обошел стол, и только на втором круге Лулане удалось его усадить.
Он всхлипывал, но не рыдал. Его переполнял ужас — не горе.
Евангелина уже нашла большую кастрюлю, которую наполнила горячей водой из крана над раковиной.
Священник, прижав сложенные в кулаки руки к груди, качался взад-вперед, в его голосе слышалась невыносимая мука.
— Так внезапно, так внезапно, я вдруг понял, кто я, что я сделал, в какой я беде, в какой беде.
— Мы здесь, пастор Кенни. Когда вы поделитесь с нами вашей бедой, вам сразу станет легче. Разделите ее со мной и Евангелиной, и ваша беда не будет лежать на вас таким тяжелым грузом.
Евангелина уже поставила кастрюлю с водой на плиту, зажгла газ. Теперь доставала из холодильника пакет молока.
— Когда вы делитесь своими бедами с Господом, они поднимаются с ваших плеч, становятся невесомыми. И мне нет нужды говорить вам, уж вы-то лучше всех знаете, что они уносятся в вышину.
Священник разжал кулаки, поднял руки на уровень лица, в ужасе уставился на ладони и растопыренные пальцы.
— Ты не должен, не должен, нет, нет, НЕТ!
Спиртным от него не пахло. Ей не хотелось думать, что он нанюхался чего-то отличного от сладкого, божественного воздуха, но если пастор Кенни был кокаинистом, выяснить это следовало до того, как Эстер выпрямила бы зубы и пришла пора знакомить ее с пастором.
— Нам разрешено гораздо больше, чем запрещено. — Лулана пыталась добиться от него более внятных ответов. — Но запретов тоже много, поэтому хотелось бы, чтобы вы говорили более конкретно. Чего вам не следовало делать, пастор Кенни?
— Убивать. — И по его телу пробежала дрожь.
Лулана посмотрела на сестру. Евангелина, с пакетом молока в руке, вскинула брови.
— Я это сделал, я сделал, сделал, сделал.
— Пастор Кенни, я знаю, что вы — мягкий и добрый человек. — Лулана вновь повернулась к пастору. — Что бы вы ни сделали, я уверена, все это не так ужасно, как вам сейчас кажется.
Он опустил руки. Наконец посмотрел на нее.
— Я убил его.
— И кто это мог быть? — спросила Лулана.
— У меня не было ни шанса, — в отчаянии прошептал пастор Кенни. — У него не было ни шанса. Ни у кого из нас не было ни шанса.
Евангелина нашла банку с наворачивающейся крышкой, начала наливать в нее молоко.
— Он мертв, — добавил священник.
— Кто? — настаивала Лулана.
— Он мертв, и я мертв. Я был мертвецом с самого начала.
В записной книжке мобильника Луланы хранились телефоны как многочисленных родственников, так и еще более многочисленных друзей. И хотя мистер Обри (Обри Пику, ее работодатель) продвигался к раскаянию гораздо быстрее, чем осознавал (но медленнее, чем хотелось Лулане), он оставался человеком с пугающим прошлым, которое могло в любой момент показать зубы и укусить его. Вот почему она держала в записной книжке номера рабочего, домашнего и сотового телефонов Майкла Мэддисона, на случай, если мистеру Обри понадобится коп, который захочет его выслушать. Она нашла фамилию Майкла, выдел ила номер сотового и нажала на клавишу вызова.