- А это... Это так... Наша группис... Знаешь, кто такие группис?.. Не?.. Ну, это бляди, которых мы ебем, о! Кто попросит, тому и дает, да? Всем дает, да? Содержанка это... И группис... которых мы ебем...
Это была не гадость. И даже не удар под дых. Это было даже болезненнее сильнейшего удара по яйцам, как его описывают парни. В груди словно внезапно открылся вакуумный насос, который одним махом собрал все и всосал в себя, вырывая с мясом внутренности, ломая кости, оставляя лишь безвольную оболочку из кожи, которая каким-то образом застыла в прежней форме. Меня как будто изнутри выскребли ледяным скребком и набили кубиками льда, отчего руки мелко и противно задрожали. Какой-то чудом сохранившийся кусочек мозга велел мне улыбаться. Я всегда улыбаюсь, когда мне больно. Так приучила меня жизнь. Так в крови, которой больше нет. Которая застыла. Свернулась. Превратилась в лед и рассыпалась в грубых руках. Я улыбнулась шире прежнего, аж губам стало больно, а мышцы начало сводить.
- Да, я такая, - сказала кокетливо. Голос выдает. Дрожит. Но глаза сухие. Не дождешься. - Видели, глазки, что брали, теперь жрите.
Ошарашенный словами брата Том отмер.
Я почувствовала, как между близнецами прошел огромный разряд тока.
Шаг.
Короткий замах руки.
Билл летит в комнату. Сбивает стол, на котором разбросаны мои вещи.
Том тигром кидается на него.
- Том! - едва успеваю повиснуть у него на шее. Убьет! Или покалечит! Но точно изобьет сейчас сильно. - Том, - шепчу я. И голос срывается, дрожит сильнее. Тело трясет, как в лихорадке. Он крепко прижимает меня к себе, зарывается носом в волосы и быстро говорит на ухо:
- Не смей реветь, слышишь! Иди к себе сегодня. Я тут разберусь. А завтра все будет хорошо, слышишь? Завтра все будет хорошо. Ты мне веришь?
Я кивнула, кое-как сдерживая слезы.
- Прости его. Он сам не понимает, что говорит, слышишь? Иди к себе, хорошо? Ложись спать, ладно? Иди... Завтра. Всё. Будет. Хорошо. Ты мне веришь? Иди.
Том отлепил меня от себя. Билл невменяемым взглядом рассматривал гостиную и что-то пытался сказать. Я сгребла свои вещи обратно в сумку, схватила ключи и выбежала из квартиры. В голове эхом звучало: "Содержанка... Это бляди, которых мы ебем..."
Глава 5.
Дрожащие руки долго не могли открыть дверь. Ноги подкашивались. Я прислонилась к стене и сделала глубокий вдох, медленный выдох. Надо успокоиться. Просто успокоиться. Меня трясло. Трясло так, что челюсть сводило и в груди все крутило, словно включили огромные лопасти. Дышать больно. Стоять трудно. Жить невозможно. Сползла на коврик под дверью, с горем пополам прикурила. Легкие наполнились дымом. Больно. Будто в горле кактус застрял, чувствую, как его иголки раздирают гортань, и ничего не могу с этим поделать. Первый раз в жизни руки дрожат настолько сильно. Да и саму трясет. Может тут где-то источник тока? Не может так трясти тело... Вдох. Медленный выдох. В голове пусто. Лишь два слова переливаются всеми цветами радуги - содержанка и блядь. Затягиваюсь так, что давлюсь дымом, обжигаю губы. Так плохо, что даже плакать не могу. Хочу, но не могу. Кое-как встаю. Пробую еще раз открыть дверь. Вроде бы получается.
Вваливаюсь в квартиру, словно пьяная. Включаю везде свет. Осматриваюсь. Я почти тут не живу. Билл сам нашел эту квартиру, сам договорился, сам обустраивал. Он хотел, чтобы мне было уютно в его стране. Он сделал все, чтобы мне хотелось возвращаться сюда. И я с удовольствием возвращалась. Только не жила тут, жила у него и с ним. Но у меня была моя квартира, маленькая, уютная, продуманная до мелочей, куда я всегда могла сбежать от него, побыть одна, поработать, спрятаться. Билл запретил мне привозить из России свои вещи, кроме самых любимых. Он заказал и купил все сам, одев меня с ног до головы. Даже расчески, резинки для волос и предметы гигиены купил мне он. Он хотел, чтобы у меня всё было, как дома, будто бы я никогда отсюда и не уезжала, будто бы всегда тут жила, а не просто первый раз переступила порог неизвестного мне места. А сейчас я смотрела на все эти подушки на диване, на плед, которым мы укрывались, на музыкальный центр, цветы на окнах, на полки с обувью и вешалки с одеждой, которые видны за приоткрытой дверью в гардеробную, смотрела на фигурки в серванте и вазочки, фильмотеку, которую он подбирал для меня... Он подарил мне новую жизнь. Жизнь, в которой есть только он и никого другого. Он купил мне новую жизнь. Он не хотел, чтобы в моей жизни присутствовали другие, чтобы я взяла что-то из прошлого. Только он. С чистого листа. Это не моя жизнь. Здесь нет ничего моего. Здесь всё куплено им. Даже пепельницы... Даже эти бусы... Я дернула их с себя. Улыбнулась, глядя, как бусины, подпрыгивая, разлетаются по полу. Содержанка. А ведь он прав. Я - содержанка. Блядь, которую купили. В принца поверила? Принцессой себя вообразила? Такая большая...
Заказала такси.
Не надо было рвать бусы. Зря я... Не мое ведь... Сняла с себя золотой браслет с сердечками-подвесками. Очистила записную книжку телефона. Кольцо. Любимое... Единственное, которое я носила. Не хотела, чтобы подаренное им колечко сравнивали с другими. Оставила все на каминной полке. Не мое. Мне ничего не надо.
Достала мокасины и джинсы, водолазку - это я привезла из дома. Посмотрела на полки, ломящиеся от одежды. Моя куртка. Вся МОЯ одежда осталась в Лиссабоне. Даже свитер там. Ноутбук там. Всё там. Всё самое необходимое и любимое там. Что ж, я дарю тебе это. Все-таки такие траты, столько денег вбухал в свою содержанку. Ничего, подаришь другой. Свято место пусто не бывает.
- Герр Отто, - я старательно улыбалась. Протянула ему ключи. - Тому передайте.
- Мари? - нахмурился консьерж. - Вы хорошо себя чувствуете?
- Да, - тихо отозвалась, и слезы все-таки полились ручьем. - Я очень хорошо себя чувствую... - всхлипнула я. Кое-как выговорила: - Просто замечательно.
- Мари... - он схватил меня за руку. С жалостью заглянул в глаза. - Мари...
Я отвернулась.
- Что-нибудь передать Тому?
Пожала плечами:
- Спасибо.
Гравий под ногами шуршал двумя словами. Листья на деревьях перешептывались двумя словами. Ледяной дождь капал мне на лицо и стекал, перемешиваясь с горячими слезами. Я запрокинула голову, закрыв глаза, подставляя лицо под тяжелые капли. Пожалуйста, небо... "Хочу быть каплей... Тот маленький путь был самым счастливым..." Дура... "Ты просто упадешь на землю и разобьешься..." Упала и разбилась... В груди все болит. Горло щиплет. Хочется курить. Руки все равно дрожат. Меня сильно знобит.
- Куда? - спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
Я подняла на него глаза, пытаясь сообразить, что надо этому странному мужику.
- На вокзал, - пробормотала тихо.
- Какой? - проявлял он чудеса терпимости.
- Любой. - Слезы все так и текли. Я не плакала. Слезы сами по себе лились. Просто лились, и я никак не могла их остановить.
Водитель протянул мне сигареты и зажигалку.
С трудом прикурила. Закрыла глаза. Прости, Том. Завтра не будет.
Через несколько минут он высадил меня у Центрального железнодорожного вокзала. Я поежилась. В машине было тепло. На улице сильный ливень, холодный ветер и температура едва дотягивает до десяти градусов. Подняла воротник у куртки. Ноги моментально промокли. Сжалась. Ничего. И это тоже пройдет. Надо найти кассы.
В моей жизни было три больших любви.
Родриго. При виде него я испытывала такой стресс, что не могла говорить. Он играл со мной, как кот с загипнотизированным мышонком. Он бросал меня, издевался надо мной, возвращал, стоило мне отвернуться и посмотреть на другого. Он превратил мою жизнь в ад, но я была готова и на это, лишь бы он хотя бы изредка обращал на меня внимание. Я готова была любить всех его женщин, прощать все его измены, мириться с его грубостью, зачастую доходящей до жестокости, лишь бы он хотя бы иногда обращал на меня внимание. Я не хранила ему верность специально. Мое тело никому не давалось само, доходило до истерик в постели с другими. Потом он уехал в другую страну, а я смогла немного "отлипнуть" от него. Я словно вышла из комы. Огляделась по сторонам и пришла в ужас - ни друзей, ни подруг, никого рядом. Мой мир, состоящий из единственного человека, лопнул, как мыльный пузырь. Я стояла в центре абсолютной пустоты.