Программа визуализации придала молекуле предметную достоверность, приняв во внимание сторонние источники света; Мария смотрела, как она вращается над клавиатурой, и восхищалась лёгкой асимметрией форм. «Химик из реального мира, — размышляла она, — бросил бы один взгляд и заявил: „Глюкоза. Зелёный — углерод, синий — кислород, красный — водород… Разве не так?“» Нет. Химик присмотрится повнимательнее, наденет перчатки и как следует прощупает самозванца; вынет из набора инструментов транспортир и измерит несколько углов; вызовет таблицы, где указаны значения энергии связи и типы молекулярных колебаний; вероятно, даже пожелает взглянуть на спектры ядерного магнитного резонанса (недоступные здесь — или, если выразиться менее скромно, неприменимые). И, когда на него наконец снизойдёт понимание творящегося святотатства, выдернет руки из адского механизма и бросится вон из комнаты с криком: «Нет Периодической таблицы, кроме таблицы Менделеева! Нет Периодической таблицы, кроме таблицы Менделеева!»
«Автоверсум» представлял собой игрушечную вселенную, компьютерную модель, подчинявшуюся собственным упрощённым «законам физики», с которыми куда проще было иметь дело математически, чем с уравнениями квантовой механики реального мира. В этой стилизованной вселенной могли существовать атомы, но в них имелись тонкие отличия от настоящих; в целом «Автоверсум» был не более достоверной симуляцией действительности, чем шахматы — симуляцией средневековых боевых действий. Многим химикам, однако, программа казалась более коварной, чем шахматы. Поддельная химия, которую она творила, была чересчур богатой, чересчур сложной, чересчур соблазнительной.
Мария вновь протянула руку к молекуле, остановила её вращение, ловко отщипнула от одного из зелёных шариков одинокий красный и пару синий—красный, затем прикрепила заново, поменяв местами, так что «веточка» теперь смотрела вверх. Силовые и осязательные эффекты обратной связи в перчатке, лазерное изображение молекулы и негромкое чпоканье, как бы пластиком по пластику, с которым атомы вставали на место, — всё это вместе взятое создавало убедительное впечатление, будто она манипулирует настоящим объектом из твёрдых стержней и сфер.
С такой виртуальной моделью было удобно работать, однако её смирное поведение в руках экспериментатора не имело ничего общего с физикой «Автоверсума», пока приостановленной. Только когда Мария отпустила молекулу, та смогла показать истинную динамику, отчаянно замигав, — это вызванное модификацией напряжение распределялось от атома к атому, пока вся геометрия не пришла к новому равновесному состоянию.
Мария смотрела на эту замедленную реакцию со знакомым разладом чувств: она никак не могла заставить себя полностью принять правила пользования, сколь бы удобными те ни были. Она подумывала о том, чтобы попытаться изобрести более правдоподобный способ взаимодействия, позволявший ощутить, каково «по‑настоящему» держать в руках молекулу «Автоверсума», разрывать и восстанавливать в ней связи, вместо того чтобы превращать её в пластмассовую игрушку касанием перчатки. Загвоздка была в том, что, если молекула подчиняется только физике «Автоверсума» — внутренней логике компьютерной модели, — как вообще можно, находясь вне этой модели, с нею взаимодействовать? Соорудить в «Автоверсуме» маленькие суррогатные руки и использовать их как манипуляторы? А соорудить из чего? Не существовало достаточно маленьких молекул, чтобы выстроить нечто структурированное такого масштаба; самые крошечные жёсткие полимеры, которые можно было бы использовать в качестве «пальцев», оказались бы толщиной в половину всего нутрозного кольца. И в любом случае, хотя молекула-мишень могла бы свободно взаимодействовать с этими суррогатными руками в полном согласии с физикой «Автоверсума», зато в том, что сами руки волшебным образом повторяют движения перчаток оператора, никакого правдоподобия быть уже не могло. Мария не видела радости в том, чтобы просто сдвинуть точку, в которой нарушаются правила, — а где‑то правила всё равно должны нарушаться. Манипулировать содержимым «Автоверсума» означало нарушать его же законы. Это было очевидно… и всё равно огорчало.